Перед тем как практически мгновенно открыть входную дверь, я успела запереть кабинет и поглубже засунуть ключ в карман своих джинсов. Я разглядела ее фигуру сквозь витражное стекло еще до того, как открыла дверь, — она стояла боком, так что трудно было не заметить ее огромный живот, — и моей первой мыслью было не открывать, дать ей возможность звонить снова и снова, до тех пор, пока она не потопает вразвалочку по дорожке от дома. Но это вызвало бы подозрения, и потом они с Клаудией принялись бы сплетничать: «И где эта няня была? Чем занималась?» Нет, я пока не могу рисковать и нарываться на увольнение.
— Это было бы замечательно, — вру я. Мне не нравится, что Пип вот так цепляется ко мне, словно я — новенькая, младшая версия ее пузатых подружек, которая оказывается под рукой всякий раз, когда это требуется. За исключением того, что живота у меня нет. — А я и не думала, что уже пора идти в школу.
Пип смотрит на часы.
— Без четверти три, — сладко поет она, но вдруг наклоняется вперед, опершись руками о наружную стену дома. И выдыхает сквозь сжатые губы.
— О, Пип… Заходите скорее. Прошу прощения. С вами все в порядке?
— Все хорошо, — отвечает она и выпрямляется, следуя за моим приглашением. Беременная женщина может получить все, что хочет, — место в автобусе, массаж стоп, ужин в постель. А еще она может влезть в мои дела, когда ее об этом никто не просит.
— Самое время для чая? — предлагаю я, когда мы заходим на кухню. Что и говорить, Пип идеально выбрала время для визита.
— Спасибо, — отзывается она, а я принимаюсь звенеть кружками, достаю из холодильника молоко, словом, занимаюсь всем чем угодно, только не тем, что требуется от меня в кабинете.
— Послушайте, — после долгой паузы произносит Пип.
Я оборачиваюсь. Чайник уже дребезжит на плите.
— На самом деле я пришла поговорить с вами о Клаудии.
Я изо всех сил пытаюсь не покраснеть, не дернуться от неожиданности и не покрыться испариной.
— Правда?
Я снимаю чайник с конфорки и закрываю его крышкой. Потом разливаю по кружкам кипяток.
— Молоко, сахар? — спрашиваю я, стоя спиной к Пип.
— Два кусочка сахара, пожалуйста, — отвечает она. — Если честно, я немного волнуюсь о ней.
Я подаю Пип кружку чаю и усаживаюсь рядом за кухонным столом, тогда как все, что мне действительно хочется сейчас сделать, это бежать отсюда прочь.
— Почему?
Пип вздыхает, задумывается и сообщает:
— Она сама не своя, какая-то чересчур напряженная. Полагаю, вам трудно это оценить, учитывая то, что вы знаете ее всего ничего и вам не с чем сравнивать.
Корчу задумчиво-заботливое лицо, словно на самом деле пытаюсь помочь.
— И все-таки это совсем неудивительно, что она так напряжена, не так ли? Ее работа, вероятно, требует большой отдачи и сильно утомляет, и я точно знаю, что сейчас ей приходится иметь дело с парочкой по-настоящему трудных семей. И разумеется, не стоит забывать, что у нее восемь с половиной месяцев беременности. — Я делаю глоток чая. — Кроме того, Джеймс только что уехал. Понятно, у нее есть я и моя помощь, но, когда в доме появляется практически чужой человек, это наверняка немного… выбивает из колеи.
Я ограничиваюсь этим объяснением, надеясь, что описание моего присутствия как «выбивающего из колеи» не вызовет у Пип подозрений.
— Ей действительно повезло найти вас, — отзывается Пип, и я уверена, что она не кривит душой. Пип прямо, не отрываясь, смотрит на меня с почти тоскливой душевной улыбкой, словно хочет услышать нечто подобное и от меня.
— Надеюсь, мне удастся значительно облегчить ее жизнь. — Я снова делаю глоток чая, но тут же захлебываюсь. Ненавижу врать, но без этого не обойтись.
— Я очень люблю Клаудию, но она — такая упрямица! Не думаю, что она вполне отдает себе отчет, в каком стрессе живет. Я пыталась сказать ей об этом.
— Моя мама была практически такой же. Все должно быть идеально. Она и от окружающих ждала соответствия идеалу. Я оказалась колоссальным разочарованием.
Пип смеется.
— Ну что за чепуха! Я уверена, ваша мама очень гордится вами.
— Гордилась, — поправляю я. — И этого не было.
— Мне так жаль слышать это…
Я пожимаю плечами, а внутри уже готова ударить себя за то, что откровенничаю о своей личной жизни.
— Это уже в прошлом.
И я представляю свою мать, которая рассматривает мое худощавое небеременное тельце, охает и причитает по поводу моей личной жизни, неприятно прищуривается всякий раз, когда я упоминаю о работе. «Понятно, не будет у меня внуков», — все еще звучит в моих ушах ее издевательский смех, так часто преследующий меня во сне.
