Пока ты здесь полностью

Это прошло. Но сейчас Дина настроена твердо. Гардемарин – ее конь. Он ее предал, изуродовал. Он должен исчезнуть из ее жизни навсегда. «Продайте!» – поставила она ультиматум родителям и заперлась у себя в комнате. Обрывки прежней жизни сухо шелестят, падая в коробку из-под нового пылесоса.

Дина сфокусировала взгляд на чашке: цепочка серебряных трензелей[1] растянулась по белому фарфору вдоль ободка. Ей было так много лет, что Дина давно перестала замечать рисунок, и чашка выжила…

– Мне нужно попасть в конюшню, – сухим от жажды голосом сообщила она Алексу, продолжая смотреть на маленькие полустертые «восьмерки». Вспомнила, как охотно брал настоящий, тяжеленький трензель Гардемарин, мягко касаясь ладони теплыми губами…

– Куда? – изумился Алекс, пока Дина глотала, давясь от подступивших рыданий, пресную, лишенную вкуса и запаха воду с далеких альпийских ледников.

– Это на Крестовском. Недалеко от метро, – выдавила она.

Воспоминания душили. Воспоминания пугали. Она не могла ни поверить, ни принять того, что сгусток злобы и боли принадлежит ей самой. Что она вообще способна испытывать такую ненависть. И к кому? К родителям. К животному, собственному коню, который терпеливо и бережно носил ее на своей спине годы. Почему? За что? Ей нужно было это понять, и к черту дурацкое солнце, кажется, ускорившее бег!

У него густая грива. Слишком длинная для спортивной лошади, которой приходится весь сезон выезжать на старты. Слишком густая, чтобы каждый раз заплетать десятки косичек, сворачивая их в толстые «шишки», как это делают у выездковых лошадей.

Дина неумолима, на все просьбы коновода она отвечает: подровнять и продернуть можно, а стричь – нет! Ни за что!

Гардемарин полностью с ней согласен: встряхивает вороными прядями, отгоняя назойливую муху, ласково косит карим глазом, в котором плавится медовый отсвет полуденного солнца. Дина смеется, расчесывает гриву тяжелым металлическим гребнем, перекладывает на левую, «правильную» сторону. Ближе к затылку уже не дотянуться, Гардемарин слишком высокий, но никакие подставки Дине не нужны. Умница-конь опускает голову, вытягивая шею вперед, и дружелюбно фыркает. Кусок морковки перекочевывает из кармана жилета в теплые лошадиные губы. «Хороший мальчик», – шепчет ему на ухо Дина, оглаживая бархатную шкуру шеи.

Жаркое, до замирания сердца, чувство безграничной любви к коню продолжило сжимать грудь и тогда, когда воспоминание отступило. Чувство, когда-то жившее в каждом вдохе, в каждой мысли, никак не вязалось с другим – ненависти и гнева. Дина должна была узнать, что еще скрывает беспамятство, без этого никогда не получится опять стать собой. Страх снова шевельнулся в груди, словно живой, сдавил сердце. Не давая ему времени, она мрачно спросила Алекса:

– Так что? Идем?

– Конечно. Именно туда тебе к ночи надо добраться. На Крестовский остров. Не знал, что там есть конюшня.

Алекс вышел в прихожую, выглянул из квартиры.

– Ты ничего не слышишь? – насторожилась Дина.

– Нет. Тихо. На лестнице не должно быть слишком темно, я оставил все балконные двери открытыми.

Дина запомнила только сумасшедший бег по ступеням. Что там делал Алекс с дверьми, даже не заметила. К тому же ей казалось, что они провели дома целую вечность, а бег по лестнице был давно. Давно и неправда.

Они успели спуститься только одним этажом ниже, когда гулкое «р-ш-ш-ш-а» – жадное и нетерпеливое – заполнило мрак лестницы, взлетая откуда-то снизу, проносясь мимо них и исчезая на верхних этажах. Доводчики! Проклятые механизмы послушно закрыли двери на балконы!

Что-то коснулось ее ноги в районе щиколотки, Дина взвизгнула и пулей выскочила на балкон, к свету.

«Р-ш-ш-ш-а-р!» – почти обиженно рявкнула Тьма.