Она открыла и сжала его в объятиях. Хоакина такая пылкость удивила. Они стояли молча и неподвижно, ребрами к ребрам. Даже много лет спустя Хоакин не забудет ее темно-синий фартук в белый якорь – почему она так и не сняла его, несмотря на поздний час? – пропахший жареной рыбой. Свое дальнейшее отвращение к кальмарам он объяснит Пауле внезапно открывшейся аллергией.
– Это было ужасно, – сказала соседка. – Ужасно.
Хоакин обернулся и посмотрел на дверь Хорхе. На мгновение он замешкался: еще не поздно уйти. Ясно ведь, что тут произошло, и не обязательно видеть свидетельства этого своими глазами. Стоит переступить порог квартиры, и все былые усилия обесценятся. А он так старался соблюдать аккуратность: если кто-нибудь даже тактично затрагивал опасную тему и выражал малейшее несогласие с его точкой зрения, он прерывал разговор – якобы чтобы подлить себе выпивки; а всякий раз, когда у полицейского участка останавливался военный фургон, чтобы сдать свою добычу на временную передержку по пути в ад, Хоакин норовил ускользнуть через черный ход и просидеть до обеда за cafecito. Неужели он и впрямь думал, что эти уловки позволят ему спрятаться? Как говорит Хорхе, «важно не только то, что ты сделал, но и то, что не сделал». Хоакин проверил, не повреждена ли дверь. Нащупал пистолет, хотя прекрасно знал, что оружие не понадобится: парадокс, но в эти минуты квартира Хорхе была самым безопасным местом во всем Буэнос-Айресе.
Когда их только создали, grupos de tareas имели строгое указание действовать быстро, тайно и анонимно. Военные раздавали приказы о расправах, точно конфеты, не испытывая ни малейших угрызений совести. При этом правительство твердо вознамерилось сохранить новый «протокол безопасности» в секрете от общественности. Людям нужны были результаты, а не грязные подробности истребления подрывных элементов. А что еще с ними делать – обезоруживать добротой? Альсаде и самому не раз приходилось выбивать из подозреваемых показания, чтобы раскрыть убийство. Что тут такого?
Но скрыть исчезновение людей оказалось невозможно. Хуже того, эти налеты добавили воинственности коммунистам-революционерам: в изгнании они перегруппировали силы и вернулись, чтобы отстоять свою повестку, готовые на все, кроме того чтобы сложить оружие. В ответ правительство поменяло стратегию: оно собирало отборных головорезов, в том числе и судимых за убийства, и, вместо того чтобы натравлять на конкретных лидеров Монтонерос и политических противников, посылало их сеять хаос и страх среди населения, которое уже утратило всякое доверие к верхам. К тому времени полиция уже сдала армии ключи от столицы и окрестностей и превратилась в пассивного наблюдателя, от которого не приходилось ждать ни помехи, ни возражения, ни сопротивления.
Хоакин вжался правой ладонью в лакированное дерево (уже пора подпилить ногти!), но тяжелая дверь не подалась. Он надавил, петли застонали, точно под пыткой. Дверь приоткрылась, и стал виден темный коридор. Уличный фонарь озарял гостиную робким светом. Еще никогда на его памяти в этой квартире не было настолько темно, что без фонарика и порога не переступишь. Недаром он латал эти стены, когда Хорхе Родольфо с Аделой только сюда переехали, а еще помогал брату таскать туда-сюда диван, пока Адела не определилась, куда его лучше поставить, и развешивал картины в этом самом коридоре. От раза к разу, от выходного к выходному, он, как ему казалось, уверенно выталкивал своего легкомысленного братца-идеалиста из хаоса студенческого союза в комфортную жизнь профессора – представителя среднего класса. Количество книг Альсаду тогда поразило. Книги громоздились стопками в коридоре, книги занимали весь стол в гостиной, не парадные альбомы по архитектуре с красочными иллюстрациями, а именно что настоящие книги; они стояли на стеллажах, лежали на кухне, причем лишь малая часть из них содержала рецепты, а еще на подоконнике в ванной, ну и в спальне, конечно, тоже. Вскоре родился первый и пока единственный продолжатель рода Альсада. Хоакин надеялся, что это поставит окончательный крест на революционных идеях Хорхе, и целый день собирал детскую кроватку нежно-голубого цвета. Он и вообразить не мог, что однажды увидит эту комнату в таком состоянии. Ни одной картины на стене не осталось.
Он медленно двинулся вперед. В полицию после таких визитов никто не обращался, по крайней мере, в здравом уме: ни соседи, ни родственники, ни, само собой, сами пропавшие.
Хоакин никогда прежде не видел последствий таких налетов. Он бывал и в наркопритонах, и в борделях, и в морге, но все это не шло с увиденным ни в какое сравнение. Ему отчетливо вспомнилось слово из правительственного указа, разрешавшего чрезмерное применение силы в отношении революционеров: аннигиляция – уничтожение. От латинского
