Эди, уже понявший, что речь идет об Андрее, с которым ему пришлось столкнуться в санатории, внимательно слушал собеседника и обдумывал, как вести себя с ним дальше, поскольку от него можно было получить представляющие интерес сведения о Золтикове, который появился в поле зрения контрразведки после задержания «Иуды», и самом Андрее, по всему осведомленном о преступной деятельности Золтикова.
— …но ошибся, не все просчитал минский Холмс, теперь будет осторожным в сердечных делах.
— При таких друзьях и работе ему не до нее будет, — сочувственно заметил Эди.
— Андрюша не дурак, в ментовке пот не льет, а лишь протирает в дежурке седалище: сутки отбарабанил и два-три дня живет в свое удовольствие…
«Не исключено, что именно он сообщил тому беглецу с кейсом о задержании Бизенко. Все вроде стыкуется — работает в отделе милиции, куда доставили объекта, нужно только выяснить, дежурил ли в ту смену. Можно допустить, что он знаком не только с Золтиковым, но и с беглецом. В таком случае его немедленно необходимо брать в изучение. Остается о нем срочно рассказать ребятам…» — думал Эди, слушая разговорившегося собеседника…
— …занимается спортом, ходит в парилку и тому подобное.
— С ним-то понятно, а вот контрабандисту потеть уж точно приходится, надо же, впрягся к моему соседу и большие деньги гребет. Интересно, где он их хранит, не в сберкассе же? — поинтересовался Эди, чтобы разговор перевести на Золтикова.
— Ты его на кукан, как и инкассаторов, хочешь? — широко улыбнулся Виктор. — А то ничего не знаю, ничего не делал. А тут сразу: где бабло хранит?
— Вы меня не так поняли, у меня и в мыслях не было… — начал было пояснять Эди, чтобы окончательно разогреть собеседника, но тот, прервав его и театрально закатив глаза, выпалил:
— Не-е, кому-нибудь и поверил бы, но только не тебе, я же видел, как у тебя глаза сверкнули при упоминании денег.
— Вроде ты и сам не прочь бы обогатиться за его счет, но только он тебе не по зубам, — усмехнулся Эди.
— Не пробовал даже подойти к нему, потому что он мерзкий тип.
— Но деньги-то большие, — иронично заметил Эди, окинув Виктора насмешливым взглядом.
— Я бы, может, и занялся им, но Андрюша отсоветовал, рассказал, что он тихушник и может любого за нос сам провести.
— Он что, в органах работает?
— Нет, что ты, Золтиков только на себя работает, а органы обходит стороной.
— Твоего приятеля же он не сторонится.
— Нет, он ему не опасен, а наоборот, может помочь, если что надо по линии ментовки сделать.
— Не через него ли вы хотите мне помочь? — спросил Эди.
— Не-ет, он не потянет, есть другие люди, у меня здесь все схвачено.
Еще долго говорил Виктор о своих возможностях влиять на решение судеб десятков минчан, используя контакты в местных органах исполнительной власти, приводя в подтверждение этому красочные примеры.
Эди же внимательно слушал его, находя в некоторых из них подтверждение тому, что он действительно располагает широким кругом знакомых среди людей, занятых в различных сферах жизни белорусской столицы. Рассказ собеседника расширил его представление о местной жизни, особенно что касалось ее теневой стороны, которая, по твердому убеждению говорящего, доминировала и определяла парадигму дальнейшего развития здешнего общества.
При этом Эди одолевала откуда-то неожиданно залетевшая в голову мысль о том, как мало официальные органы власти осведомлены об этой стороне жизни, что не позволяет им реально оценить складывающуюся на местах обстановку и влиять на нее в позитивном плане. Лишь прожекты вездесущих партийных пропагандистов и агитаторов, от которых народ отмахивается как от назойливых мух, мелькают повсюду, куда ни глянь, и навевают тоску от безысходности. И создается ощущение, что два начала и два содержания нынешней перестроечной жизни — власть и народ — существуют в параллельных мирах. Бурля и пенясь от внутренней насыщенности космическими идеями, они двигаются куда-то в неизведанном направлении, не имея перспективы в обозримом будущем соприкоснуться между собой и родить осязаемую и, более того, принимаемую большинством гармонию.
Эди безуспешно пытался отогнать от себя эту мысль, но чем больше Виктор рассказывал о нижней части айсберга минской жизни, внешне невидимой для большинства горожан, гонимая мысль все более обретала четкие очертания и напоминала собой реалии непростой жизни и в других регионах страны, живущей в лучах броских лозунгов и призывов, определяющей и направляющей силы советского общества. И все-таки усилием воли ему удалось отогнать ее от себя, но вместо нее пришла другая мысль, которая с укором вещала:
