Оратор запнулся. На языке вертелось слово «товарищей», но это слово относилось к прошлому, его не должно быть в обиходе председателя Государственной Думы. Но нового слова он пока не знал.
— Граждан свободной России, — подсказал генерал Краснов.
После него говорил Керенский. Он призывал к бдительности. Он предупредил, что хребет большевизма треснул, но еще не сломался. В любой момент может начаться новый штурм.
Публика на площади гневно отозвалась на такое предположение.
Генерал Краснов негромко сказал Керенскому:
— Вряд ли.
— Почему?
— Потому что Смольный пал, — сказал Краснов. Эти слова стали слышны на площади, и люди принялись радостно кричать.
— Я послал туда эскадрон, — продолжал Краснов, теперь уже в микрофон. — Но там мы не нашли никого, кроме технического персонала и нескольких пьяных красногвардейцев во главе с неким матросом Железняком. Руководители обкома и горкома разбежались.
По площади прокатились волной аплодисменты.
— А где Ленин? Ленин где? — кричали снизу.
— Пропал, — развел руками генерал Краснов.
После окончания митинга Краснов сказал Керенскому:
— Вам бы поспать минут шестьсот. На вас лица нет.
— Нельзя, — сказал Розенталь. — Александр Федорович — реальная власть в Ленинграде.
Тут же он осекся, потому что такого города уже не было.
Ночью между двумя заседаниями, охрипший от споров с председателями колхозов, которые категорически отказывались вернуть землю крестьянам, Керенский заехал на «газике» в больницу, к Зосе. Дежурная сестра не хотела его пускать.
— А мне все равно, что вы Керенский или полковник КГБ, — сказала она. — Больной нужен отдых.
— Хорошо, — сказал Керенский и дал сестре десять рублей. — Вы только покажите мне, где ее палата.
— Не стоило меня подкупать, — сказала сестра, как бы смиряясь с судьбой.
Керенский прошел за ней по тускло освещенному коридору.
У двери в палату, откинувшись на спинку стула, дремал, открыв рот, черноволосый, заросший щетиной человек в железнодорожной фуражке. Керенский решил было, что кто-то посадил к Зосиной палате телохранителя, но сестра рассеяла эту надежду.
— Ихний муж, — сказала она. — Очень за нее переживает.
Керенский не стал подходить к двери, а пошел обратно.
Он вовремя успел на совещание правительства. Грузия требовала независимости, Курляндия высказывала территориальные претензии к Лифляндии. С совещания Керенского дважды отзывали к телефону. Первый раз позвонил папа римский, передал поздравления от католиков всего мира, затем по вертушке позвонил Брежнев.
— Александр, простите, Федорович? — спросил он.
— Керенский слушает.
— Я не спрашиваю вашего настоящего имени-отчества, — сказал Брежнев. — Это уже не нужно.
— Почему? — удивился Керенский.
— Потому что я отдал приказ стратегической авиации нанести удар по городу Ленина. По родному нашему Ленинграду…
Брежнев громко всхлипнул.
Трубка звякнула. Раздались короткие гудки.
Керенский, с трудом заставляя себя поверить в слова Брежнева, все ускоряя шаги, кинулся в зал заседаний Смольного. Совет министров заседал в апартаментах обкома.
— Что случилось? — Генерал Краснов, новый министр обороны России, сразу понял, что произошло неладное.
— Ракеты… бомбы… — с трудом ответил Керенский, держась за косяк двери. — Стратегическая авиация.
Министры и иные случайные люди начали вскакивать со своих мест.
— Господи! — кричал кто-то высоким голосом. — Надо же принять меры!
Упал стул… Краснова толкнули, и он выругался басом.
— Они не посмеют! — закричал от двери Розенталь.
— Они все посмеют, — сказал Краснов.
— Но тут же памятники искусства, это же колыбель революции.
— По колыбели залпом… пли! — крикнул в ответ министр внутренних дел Колобок.
Он крикнул так громко, что все подняли головы — показалось, что это настоящая ракета.
Но было тихо.
Все стояли, слушали, но было тихо.
Так же в Кремле у вертушки стоял Брежнев и ждал, тихо рыдая, доклада пилотов.
Наконец зазвонил, заверещал телефон.
— Ну и как? — спросил Брежнев, хватая трубку.
В открытую дверь сунулись белые лица членов Политбюро.
— Нет, — сказали в трубке. — Наши по Ленинграду не хотят! Город Ленина… нельзя!
— Я так и думал, — сказал Брежнев и выпустил трубку. Она стала покачиваться, головой вниз, у самого ковра. — Вот так, товарищи.
Последнее относилось к членам Политбюро.
— Может, поднимем Кантемировскую дивизию? — спросил Суслов.
Никто ему не ответил.
Брежнев брал со стола карандаши, часы, мелкие вещи, рассовывал их по карманам.
Вдруг его прорвало.
— Какой, к черту, Ленин? — закричал он, краснея. — При чем тут ваш… Ленин?
— Уходим в подполье? — спросил Суслов.
Брежнев не ответил.
