Герман ведь тоже упоминал какого-то Клемента (или Клементиса), но он счел этого человека подставным лицом, на имя которого записан один из счетчиков электричества в доме Франсиско Шмидта. Герман не допускал, что фамилия обоих квартиросъемщиков – Клемент и Дагуто – принадлежат реальным жильцам. И тут я понял, что случилось с Германом. Повесть Ника Эйхмана была правдивой, логичной и не вызывала сомнений. Ее поддерживали показания дочери и жены Германа. Обе с первого взгляда произвели на Гофштетера хорошее впечатление. Утверждение Германа, что он обратил внимание на возможную связь Ника и военного преступника Эйхмана, когда прочел в газете о процессе в Германии, тоже не вызывало сомнений. Если бы Герман этим и ограничился, мы, возможно, напали бы на след гораздо раньше. Но по причинам, известным только ему, Герман решил вести расследование в одиночку, причем хотел держать все нити в своих руках. Возможно, он полагал, что если его снабдят деньгами, то он сумеет быстро выяснить все о семье Ника Эйхмана, а главное – псевдоним беглого преступника и его адрес. Не исключено, что Герман рассуждал так: если Ник пользуется фамилией Эйхман, то и отец ее не скрывает. Значит, пользуясь связями в Оливосе, можно легко установить, где живет Эйхман.
Надежды не оправдались. В доме №4261 по улице Чакобуко не было жильцов с фамилией Эйхман. Герману сказали, что там живет какой-то «австрияк». А так как наш приятель Лотар был человеком поспешных суждений и увлекся миссией следователя, то он решил, что австриец и есть Эйхман.
В конце концов, Герман был слепой, он не мог составлять мнение о людях на основании личных наблюдений. Если бы он сообщил нам, что Шмидт и есть Эйхман, то мы проверили бы эту версию, и, установив, что Франсиско не живет в доме на улице Чакобуко и не может быть Эйхманом, занялись бы жильцами. Но Герман выдавал свою версию за факт, подкрепляя ее теми соображениями, что Шмидт прибыл в Аргентину на подлодке после окончания войны и что у Эйхмана благодаря пластической операции теперь иная внешность.
Не исключаю, что он верил в свои домыслы. Но когда Герману стало ясно, что он запутался, ему не хватило мужества признаться в этом, и он попросил дать ему возможность проследить за Эйхманом с того дня, как тот ступил на аргентинскую землю.
Легкомыслие Германа подорвало доверие к фактам, которые он же и сообщил, и теперь мы вернулись к исходной точке поиска.
Имя Клемент фигурировало в обеих версиях – старой и новой. Сопоставив сообщения, я был склонен верить, что Эйхман живет в доме на улице Чакобуко под именем Клемента. И чем больше я вчитывался в отчеты о биографии этого человека, тем больше убеждался, что он и есть Эйхман. Мне казалось маловероятным, что Вера Эйхман вышла замуж за другого немца, который тоже был вынужден скрывать свое прошлое и поэтому взял имя Клемента.
Но теперь больше волновало другое: живут ли еще Клементы на улице Чакобуко? Ведь с того дня, когда дочь Германа познакомилась с Ником Эйхманом, прошло уже два года!
Предстояло найти в Аргентине семью Клемент и убедиться, что Рикардо – это Эйхман. А так как есть небольшая вероятность, что Вера Либель-Эйхман вышла замуж за другого военного преступника, то мы должны еще раз проверить, насколько чувствительны семьи Эйхман и Либель к тайне пребывания этой дамы и ее детей. Если Вера вышла замуж за кого-то, кто носит фамилию Клемент, то у ее родственников нет причин скрывать, где она живет. Если же Клемент – это Эйхман, оба семейства будут остерегаться говорить, где Вера.
Я начал прикидывать, кого направить для проверки. Нужен был хладнокровный и основательный работник с высоким положением, самостоятельный в своих действиях. Я остановил выбор на следователе Иосефе Кенете, уроженце Германии, кибуцнике в прошлом. Он получил опыт ведения допросов пленных немцев, когда служил в британской армии во время войны. Не было сомнений, что Кенет добудет исчерпывающую информацию.
Я обратился к начальнику Кенета – Хаги – с просьбой помочь мне. Еще задолго до того, как я получил первую информацию об Эйхмане, Хаги был убежден, что мы должны выследить и поймать двух военных преступников, повинных в гибели миллионов евреев: доктора Иозефа Менгеле, главного врача концлагеря Освенцим, и Адольфа Эйхмана.
Хаги сидел в Освенциме, чудом выжил, он знал обо всем, что касалось деятельности Эйхмана в Венгрии, откуда сам был родом.
