Старуха, помолчав, сказала на ходу, переваливаясь и тяжело опираясь Красаве на руку:
— Ты, касатка, про это лучше не спрашивай. Радуйся, что не тебе эта доля досталась, и помалкивай.
Красава насторожилась.
Задница у девчонки оказалось худой, но крепкой, торчала двумя белыми яблоками. Правда, для ладони Харальда те яблочки оказались маловаты — тонули в горсти, даже ухватится не за что.
Но зато при свете двух ночников Харальд разглядел синяки на ногах у девчонки. Шли они сплошь, а начинались выше колена, спускаясь при этом до самой ступни. Разных цветов — и лилово-желтые, начавшие уже подживать, и синие с прозеленью, поставленные от двух до пяти дней назад…
Только багровых, свежих, полученных за день или около того, не было.
С другой стороны, белой кожи на ногах у светловолосой тоже осталось немного. И поставь ей кто новый синяк — можно и не увидеть, просто растворился бы в старых разводах, да и все.
Харальд полулежал, придавив одной рукой плечи девчонки, кинув другую на ее задницу, и прикидывал в уме. Брат сказал, что они, своровав славянок, направились сразу к нему. И шли по морю девять дней. Выходит, синяки светловолосая получила уже на драккаре…
Однако Свальд и его люди скорее раздвинули бы девчонке ноги, чем ходили бы вокруг, попинывая по этим ногам. Помнится, брат говорил, что девчонку он отдал в услужение к темноволосой еще на драккаре. И что они с темноволосой сестры, пусть и не родные, а двоюродные, по отцам.
Значит, оставить эти метки могла лишь сестра.
Желание злой струной пело в теле, частым сердцебиением отдавалось в ушах. Мужское копье у Харальда давно налилось, запрокинувшись к животу — так что завязки на штанах пришлось распустить. Мягкого тела под собой, вот чего хотелось, женской плоти, неважно, покорной или бьющейся, ускользающей…
Следовало давно уже развести ей ноги и навалится сверху. Потом, для второго раза, можно было и перевернуть, потом она стала бы покорнее, поистратив силы от дерганья…
Однако Харальд лежал, не двигаясь, и рассматривал синяки на ногах. Рука неподвижно лежала на ягодицах, вместо того, чтобы прихватить одно колено — да дернуть в сторону и вверх, отводя и открывая то, за чем таилось жаркое забытье для любого мужчины…
Тут придется придумать что-то похитрей, чем просто оприходовать, угрюмо думал Харальд. Хмель потихоньку выветривался у него из головы, и поэтому мысли текли все более ясные.
Если сестра так била сестру, очутившись в полоне, среди чужих людей, значит, у них в доме так было принято еще до того, как Свальд отловил девчонок на берегах далекой славянской речки.
И девчонка, которую ему следовало беречь, не подпуская к краю, за которым уже смерть, по сути забитый щенок. Отсюда и отчаяние, и побеги, и равнодушие к жизни, и многое другое.
Детство свое Харальд, в отличие от брата Свальда, провел не в залах главного дома деда Турле, а в его же коровнике и на псарне. И знал, что у щенков, которых бьют, другой характер. Они и боязливее, и отчаяннее. И умирают иногда без видимых причин, тихо, как осенний лист падает…
То ли потому, что за жизнь не держатся, то ли потому, что им отбили что-то.
И с забитыми щенками все не так, как со здоровыми. Их и молоком отпаивать нужно, и в тепле держать. Хотя, конечно, разумнее сразу утопить…
Рабыня снова ворохнулась у него под рукой, кинула из-под встрепанных волос затуманенный взгляд, наполненный ужасом.
Вот только эту ему нужно не топить, а спасать.
Харальд выдохнул, резко оторвал ладонь от девичьей задницы, перекатился на спину. Светловолосая тут же молча подхватилась с постели, рванулась в один из углов.
Вот и повеселились, мрачно подумал Харальд. И, затянув завязки на штанах — тяжко, а приходится терпеть — встал. Накинул рубаху, застегнул пояс. Заткнул за него кинжал и подошел к рабыне.
Ту обрядили в шелковое платье — ночью, да еще с непривычки к здешним краям, может замерзнуть. Харальд подхватил мех с одного из сундуков, накинул ей на плечи. Крепко взял за локоть и повел.
Когда чужанин задрал Забаве подол, и больно, срамотно принялся щупать ей голое тело, все то, что она съела днем, разом подступило к горлу. Не перестань он ее тискать пониже спины, может быть, и вывернуло бы прямо на постель.
Потом чужанин замер, держа руку на ее голом теле. Забава лежала, придавленная другой рукой чужанина, с задранным платьем. И в ужасе ждала, что же будет дальше. Сердце колотилось так, что даже болью во всем теле отдавалось.
А потом чужанин ее отпустил. Неизвестно почему. И она, забившись в угол, смотрела, как он снова завязывает штаны — из которых его мужской срам торчал стыдно и страшно. Поднимается, натягивает рубаху, застегивает пояс и идет к ней…
Не накинь он ей на плечи звериную шкуру с сундука, подбитую колючей шерстью, мысли Забавы опять бы повернулись на дурное.
А так ей вдруг стало спокойно.
Если хочешь над кем-то поизгаляться, мехом укрывать не будешь — ни к чему.
