Луна сползла в нижний угол окна, и в комнате стало темнее. В душе воцарялось успокоение, думалось ей, что с ними ничего не случится, что Олег, такой находчивый и сообразительный, найдет средство ей помочь. Ему-то уж наверняка они ничего не сделают. Он всем нужен живой и здоровый, и те, кто их похитил, наверняка неглупые люди и сделают все, чтобы создать для него хорошие условия. А Олег, думала она со сладостным чувством удовлетворения, не может обрести душевный комфорт, не зная о моем положении, не будучи уверенным в том, что я нахожусь в безопасности.
Катерина имела ту счастливую особенность, что в любых обстоятельствах искала не минусы своего положения, а плюсы и быстро их находила, и тотчас же, ухватившись за них, тянула и тянула себя из бездны, плела все новые кружева своего спасения и, наконец, обретала такое состояние духа, которое помогало ей бороться и побеждать.
Успокоившись, она скоро заснула. А проснулась при ярко светившем солнце и, оглядев комнату, увидела прекрасную мебель, большой ковер посредине комнаты, круглый стол и на нем в хрустальном графине букет разноцветных полевых цветов.
Голова почти не болела, и лишь далекий тонкий звон слышался в ушах. Подумала: «А уж это вот тебе, Автандил, даром не пройдет». При своей безбрежной доброте и жалостливости Катерина умела быть мстительной.
На койке она лежала нераздетой; это обстоятельство ей понравилось. Было бы хуже, если бы ее кто-то раздевал.
Поднялась, прошлась по комнате, заглянула в одну дверь — там была другая комната, видимо гостиная, заглянула в другую: тут были ванная и из нее дверь в туалет. Оглядела потолки, стены — подумала: отсюда можно говорить по телефону. Набрала цифры домашнего телефона. На испуганный вопрос матери «Где ты?» тихо ответила: «Не волнуйся, со мной все в порядке. Позвоню тебе позже».
Позвонила Старроку. Его вопросы и восклицания не слушала, тихо проговорила: «Меня спрятали на даче. Об Олеге ничего не знаю».
Вышла из ванной, прошла в гостиную. В углу комнаты разглядела небольшую дверь; прошла в нее: здесь кухня, газовая плита, холодильник, шкаф для посуды.
Все обошла, осмотрела, снова зашла в ванную. Здесь нашла свежие полотенца, мыло, шампунь — все необходимое для туалета. И дверь изнутри закрывалась.
Встала под душ и долго, с наслаждением мылась. А затем растиралась полотенцем.
Лицо от инъекции паралитической жидкости мало изменилось; только румянец на щеках алел пуще прежнего да глаза горячечно блестели. Но это могло быть и от волнения, от нетерпеливого желания скорее узнать судьбу Олега и то, как дальше будут развиваться события.
Г де-то внизу послышались шаги, мягкие, неторопливые. Вначале раскрылась дверь на кухне, а затем и в гостиной. На пороге появилась грузинка лет пятнадцати. Не поднимая на Катерину глаз и не поздоровавшись, робко проговорила:
— В десять часов вас будет ждать в столовой полковник.
— А где столовая?
— Я за вами приду.
Повернулась и скрылась за дверью. Речь чистая, даже без акцента; видно, выросла в Москве или другом русском городе. До десяти часов оставалось сорок минут, и Катя хотела звонить Старроку, но решила подождать, выяснить, где находится дом, в котором ее заперли, что с Олегом.
Прошла в ванную и здесь тщательно привела в порядок прическу, ногти. Косметикой она не пользовалась, даже брови и ресницы черным карандашом не подводила. Внимательно разглядывала девиц, которые щедро уснащали свое лицо красками и белилами, и почти всегда находила, что «рисуют» они свое лицо зря: молодые лишают себя неповторимой прелести обаяния юности, а те, кто уже в возрасте, придают лицу неестественность выражения. Катя была хороша своей изначальной сутью, и всякое вмешательство могло лишь испортить столь изумительное создание природы.
За пять минут до десяти набрала телефон Старрока и включила свой аппарат на прослушивание и записывание. Знала, что лента рассчитана на три часа беспрерывной работы, была уверена, что генерал в это время обязательно появится в своем кабинете.
В десять пришла грузинка и повела ее вниз по сияющей лаком и живописно отделанной лестнице. Вначале они вошли на веранду, а с веранды прошли по коридору, освещенному двумя люстрами, а уж отсюда попали в большую комнату, где у празднично накрытого стола в парадном мундире милицейского полковника стоял Автандил, а в кресле у стены под портретом какого-то старого грузина сидел Каратаев. Он был спокоен и улыбался. В первую минуту Катерина испытала бурный порыв радости и чуть было не кинулась к нему в объятия, но его спокойствие и благодушная улыбка ее охладили, она лишь сказала:
— Здравствуйте, Олег Г аврилович!
Он поднялся и порывисто схватил ее за плечи:
— Я безумно рад, что вижу вас собственными глазами!
— А какими же глазами вы должны были меня увидеть?
— Не знаю, какими глазами я мог еще вас увидеть, но то, что вижу вас собственными глазами, и здоровой и невредимой, радует меня безмерно.
