— Какая вас нелегкая по ночам на службе держит?
Тревога слышится в голосе,— и будто бы даже ревность.
— Дружины создаю — и у себя там, на фабрике, и здесь, в столичных отделениях милиции. Хочу, чтобы москвичи, как прежде, по улицам столицы и по ночам спокойно ходили и чтобы народ пришлый силу русскую видел.
— Ставьте дело с размахом. Никаких денег не жалейте. Вчера вечером друг мой приезжал, все необходимые аппараты мне привез, и я уж произвел на них первые операции. И почти все вам посвятил: в одиннадцати зарубежных банках счета на вас завел и небольшие суммы на них положил. Вы теперь пятьсот миллионов там имеете, да сто пятьдесят миллионов в Москве у Романа лежат. Вот вы теперь какая у нас дамочка. Мне и раньше страшновато было к вам приближаться — майор, все-таки, а теперь-то уж и подавно. На бешеном козле не подъедешь. А?.. Ну, что же вы молчите?..
— Я с такими балагурами, как вы, дел иметь не привыкла. Вы говорите, а я не знаю, что и подумать. Ваши шуточки и чемпиона мира по боксу смутить могут.
— Ничего — привыкнете. И в голосе вашем, таком мягком, певучем, новые нотки появятся. Говорят, у наших олигархов, которые еще недавно в младших научных сотрудниках ходили, такая спесь появилась, что они уже и не знают, на кого и как смотреть. А говорить так и совсем перестали. Их если спрашивают, они на своих адвокатов смотрят: что, мол, это за зверь и почему он ко мне липнет? И к бронированному «Мерседесу» подходят, и ждут, когда им дверь откроют. Только, если можно, милости вашей просить буду: оставьте за мной место открывальщика дверцы автомобиля. И только за мной — ладно?..
— Милость невеликая! — так и быть: назначаю вас пожизненно на должность открывальщика — и не только дверцы автомобиля, но и дверей всех моих служебных кабинетов, и квартиры — тоже.
— Не думал, и не мыслил о такой вашей щедрости, но если уж она вышла, то и обещаю век молить Бога о вашем здравии и благополучии. А теперь позвольте узнать: когда я увижу вас? Без вас я скучаю и боюсь разбойников: как бы они на меня не напали и не отняли кошелек.
Потом к ней приезжал Тихий, и они составляли план усиления районной дружины. Для штаба дружины решили взять в аренду помещение с залом для собраний, с комнатами для размещения сотрудников штаба.
— Сегодня у нас четыреста человек, а нужно завербовать три-четыре тысячи,— сказала Катя.
— Это невозможно! — возразил подполковник; он обыкновенно со всем соглашался, а тут даже поднял руки.— Нет, это немыслимо!
— Мыслимо, если каждому дружиннику будем платить в месяц сто долларов. А сто долларов — это три тысячи рублей, почти зарплата квалифицированного рабочего. Вначале создадим штаб, а уж затем активисты пойдут на заводы, выяснят, кто у них потерял работу, кто мало получает. И будем их затягивать в боевые отряды. И женщин надо вербовать; создадим отряды работниц, домохозяек, студенток. Бросим клич: «Родина в опасности!» Снабдим их литературой — и не слюнявыми книжонками о сексе и убийствах, а книгами русских авторов, зовущих на борьбу за униженную и оскорбленную Россию. Большими тиражами отпечатаем все книги Петра Трофимовича, обяжем дружинников их читать.
— Но где возьмем деньги?
— А вы не знаете? Я же фабрикант! Я и дам деньги. Наймите бухгалтера. Живем и действуем под лозунгом «Поможем милиции, наведем порядок в столице».
Укрепив подполковника в правоте затеваемого дела, поехала домой. На ходу нежно заверещал «джинн».
— Вы где теперь?.. Я день и ночь работаю и хотел бы отдохнуть.
И, возвысив голос:
— Имею я право на отдых?
— Имеете, имеете. Вот мы сейчас будем обедать, приезжайте к нам, и тут мы спланируем, где и как можем отдохнуть.
Последовал радостный ответ:
— Я готов! Выезжаю!..
