За пять минут до десяти набрала телефон Старрока и включила свой аппарат на прослушивание и записывание. Знала, что лента рассчитана на три часа беспрерывной работы, была уверена, что генерал в это время обязательно появится в своем кабинете.
В десять пришла грузинка и повела ее вниз по сияющей лаком и живописно отделанной лестнице. Вначале они вошли на веранду, а с веранды прошли по коридору, освещенному двумя люстрами, а уж отсюда попали в большую комнату, где у празднично накрытого стола в парадном мундире милицейского полковника стоял Автандил, а в кресле у стены под портретом какого–то старого грузина сидел Каратаев. Он был спокоен и улыбался. В первую минуту Катерина испытала бурный порыв радости и чуть было не кинулась к нему в объятия, но его спокойствие и благодушная улыбка ее охладили, она лишь сказала:
— Здравствуйте, Олег Гаврилович!
Он поднялся и порывисто схватил ее за плечи:
— Я безумно рад, что вижу вас собственными глазами!
— А какими же глазами вы должны были меня увидеть?
— Не знаю, какими глазами я мог еще вас увидеть, но то, что вижу вас собственными глазами, и здоровой и невредимой, радует меня безмерно.
Катя на полковника не смотрела; давала понять, что не намерена прощать ему коварного укола. Стояла возле Олега и не поднимала глаз на полковника. А он заговорил тем характерным неспешным говором, который отличал от всех народов мира, и от грузин в том числе, вождя мирового пролетариата.
— Я ваш начальник, и вы не хотите со мной здороваться. Это невежливо, но я вам прощаю. Прошу садиться, будем завтракать.
Полковник сел во главе стола, а Каратаев и Катя расположились поодаль. Стол ломился от обилия яств.
Автандил говорил:
— У нас нэт времени на церемонии; я буду краток. Вы должны решить, с кем вы, господа?
Ответила Катя:
— Мы служим государству, русскому государству.
Наступила пауза, после которой полковник спросил:
— Вы все сказали?
— Да, все.
— Другого ответа я от вас не ожидал. Вы дэвушка молодой и не могли давать другой ответ. А я вам скажу: государства русского, российского нэт! Народа русского тоже нэт. В Москве есть две силы и одна из них скоро победит.
— Это какая же сила должна победить? — почти выкрикнул Олег.
Полковник продолжал спокойно есть. Отвечать не торопился. И потом, не поднимая глаз на собеседников, тихо проговорил:
— Победит та сила, которая держит в руках продовольствие. Пойдите на московские рынки и посмотрите: кто держит в руках продовольствие?.. Если у вас есть глаза, вы должны были видеть, что тряпками торгуют русские, а продуктами — кавказцы. Без тряпок я прожить могу, а без хлеба, масла, овощей, фруктов вы можете прожить?.. Можете?.. Вот так. Продовольственные рынки у нас. И престижные, элитные дома, которые строят русские люди в Москве, Петербурге, во всех других городах России, — они строят для нас. И Москва уже давно перестала быть столицей России; она — Вавилон! Раньше говорили: Москва — большая деревня, теперь говорят: Москва — большой аул. И Крым, и Черное море, и Каспий с несметными залежами нефти — и это все наше. Алиев, Шеварнадзе, Масхадов, Аушев — владыки мира, который в начале века назывался Россией. Мы потихоньку заберем у вас все, а вам оставим только черные работы и голодную жизнь. А еще у вас до конца дней останется надежда, что есть еще на свете государство русских. Без надежды человек не живет.
— Я жил в Америке, — мирно заговорил Каратаев, — и там все уверены, что власть в России принадлежит евреям. Евреи, конечно, страшный народ, но они хоть головы не режут, как чеченцы. Уж лучше нам с майором Катей генерала Старрока поискать, чем идти в услужение к кавказцам. К тому ж все ваши сородичи с утра до ночи толкутся на рынках — вам недосуг заниматься государственными делами. Вас нет в армии, в Думе, в Кремле. Да и в Москве–то хотя мэр Лужков, он же Кац, и понастроил для вас фешенебельных домов, но все равно вас мало, и сидите вы у нас на шее до первой бузы, а как буза начнется, вас как ветром сдует из московских рынков и со всех столичных улиц.
Каратаев говорил спокойно, мирно, он явно издевался над полковником, но Автандил, ослепленный ощущением своей силы, не замечал тонкой иронии собеседника. Кавказцы, и все вообще азиаты, и евреи включительно, никогда не понимали русского юмора. Им по этой причине непонятен Чехов, и уж совсем чужими кажутся Гоголь и Салтыков — Щедрин. Юмор азиатов всегда замешан на отношении к женщине, на том, как ее обманывают, как над ней издеваются. И потому их юмористы скорее походят на пошляков и циников, чем на остроумных собеседников. Недаром же евреи свой юмор называют хохмами — от нашего русского слова хохотать, гоготать. А над подлинным юмором не хохочут, разве что грустно улыбнутся. Иногда и засмеются, но сквозь слезы или глубокую думу. Именно такая ирония слышалась в словах Каратаева. Многое в речах Автандила он находил верным, и эта–то правота чужого злобного человека навевала грустные думы.
