Он тоже сохранял дистанцию целых две недели. А потом, однажды ночью, мама легла спать одна в гостиной на диване. Эвелин в своей спальне сидела в кровати, доделывая домашнее задание при свете настольной лампы, – верхний свет девочка в подобных случаях всегда гасила, чтобы никто не догадался, что она не спит так поздно.
Дверь медленно открылась, и Эвелин увидела удивление на лице стоявшего на пороге мужчины. Он думал застать ее спящей. Но это его не смутило. Он вошел, закрыв за собой дверь, и молча двинулся к ней. Эвелин испуганно вскочила с кровати, отбежала в угол, а он приближался, расставив руки, словно хотел этим жестом ее успокоить.
Девочка прижалась спиной к стене. Спальня вдруг будто сузилась до микроскопических размеров, бежать было некуда, негде спрятаться. По ее щекам покатились слезы. Мужчина надвигался – казалось, его ладони вот-вот коснутся ее лица. Эвелин вскинула руки, защищаясь, но он схватил ее и бросил на кровать. Она приземлилась на тетрадку с пружинкой, которая больно впилась в спину. Он навалился сверху, начал срывать с нее пижаму. Девочку затошнило от его омерзительного дыхания и собственного страха.
Она принялась отбиваться, колотить его маленькими кулачками, и тогда он дал ей затрещину – с размаху, так что у нее из носа пошла кровь и не осталось сил сопротивляться. Зато она нащупала рядом с собой остро наточенный карандаш и сжала его, пока еще не зная, что будет делать дальше. Мужчина уже успел расстегнуть джинсы, и, как только он спустил их до колен, Эвелин ударила его карандашом в бедро. Грифель воткнулся глубоко, пробив кожу и застряв в мышце. Насильник заорал, запутался в спущенных штанах и грохнулся на пол, а Эвелин бросилась вон из комнаты, громко призывая на помощь. Но мать даже не пошевелилась на диване. Тогда девочка помчалась в ванную – единственную комнату с замком во всем доме. Она успела задвинуть щеколду в последний момент. Насильник с воплями забарабанил в дверь кулаками, створка задрожала, и ясно было, что она долго не выстоит. Всхлипывая, девочка легла на пол и забилась под ванну, но тут до ее слуха донеслись звонок из прихожей и крики – полиция требовала открыть. Эвелин выползла из-под ванны, встала и прижалась ухом к двери.
Она надеялась, что копы заберут страшного человека, но вдруг услышала голос матери, почти не пьяный. Мать уверяла копов, что произошла обычная семейная ссора, они сами все уладят и больше не будут шуметь. Наверное, Эвелин не стоило удивляться, но она удивилась. Более того, услышанное ее потрясло.
Когда полиция уехала, девочка вытерла слезы и дальше действовала со странным спокойствием. Открыла окно в ванной, перелезла через подоконник и босиком, в разорванной пижаме добежала по улице до первой телефонной будки. Ей повезло: кто-то забрал не всю мелочь из разменника. Одной монетки хватило. Она позвонила единственным людям, с которыми чувствовала себя в безопасности после смерти папы. Дедушка примчался за ней на машине как метеор – наверное, проскочил на красный свет все перекрестки в трех городках на пути. Он увез внучку в Роуз-Бей. Она стала жить с ним и с бабушкой и никогда не оглядывалась назад.
Лишь спустя годы Эвелин узнала, в каком ужасе и растерянности оказались тогда родители матери. Они боялись, что, подав иск о лишении родительских прав, навлекут на себя общественное осуждение – в практике Эвелин такое случалось не раз, – но понимали, что, если этого не сделать, мать заявит в полицию о похищении девочки и добьется, чтобы ее вернули.
Мать объявилась, когда Эвелин было семнадцать и у бабушки случился инсульт. Тогда Эвелин с ужасом узнала, что бабушка с дедом угрожали родной дочери тюрьмой, если она когда-нибудь попытается вернуть Эвелин. Обещали сделать все, что угодно, чтобы посадить ее за решетку.
Возможно, угроза существовала лишь на словах и они никогда бы не решились ее выполнить, тем не менее мать поверила и не появлялась в ее жизни семь долгих счастливых лет.
Дедушка и бабушка поддерживали с ней связь, убеждали лечиться от алкоголизма в надежде, что однажды они с Эвелин снова начнут общаться. Но Эвелин наотрез отказалась возобновлять отношения с матерью. И никогда об этом не жалела.
Очнувшись от воспоминаний, она обнаружила, что стоит, согнувшись, на обочине дороги, прижимая руку к животу, а Джек похлопывает ее по спине и бормочет какую-то ерунду о том, что они непременно прижмут Уиггинса.
Эвелин наконец выпрямилась. Щеки пылали.
– Извините, – прохрипела она.
Джек смотрел на нее с любопытством.
– Нет ничего хуже преступлений против детей, уж я-то знаю, навидался. Домашнее насилие, похищения… Приезжаешь на место событий и чувствуешь себя каждый раз таким беспомощным… Особенно в таких вот делах, когда точно знаешь, что какой-нибудь ублюдок бьет детей или плохо о них заботится, но формально ничего не можешь с ним поделать. Меня от этого тоже блевать тянет.
Он глубоко вздохнул и вернулся в машину.
Остаток пути они проехали в молчании. В участке Эвелин рассказала Томасу о своей находке в доме Уолтера Уиггинса.
