Она оставила воображению Альберта дорисовывать эту картину и глубоко и многозначительно затянулась.
Летти вскрыла конверт сразу, как пришло письмо. Она три недели с нетерпением ждала ответа от родителей Дэвида.
Ее глаза быстро заскользили по маленьким аккуратным строчкам миссис Бейрон. Слова, такие резкие и жестокие, что за ними невозможно было увидеть боль и несчастье матери, словно нож вонзились ей в сердце. Комната поплыла у нее перед глазами.
После ухода доктора она лежала на кровати, и ей ничего не оставалось, как слушать крик отца, который, наверное, был слышен на улице.
– …когда придешь в себя, можешь выметаться вон отсюда! Я больше не желаю тебя видеть. Ты принесла грязь в наш дом. Я воспитывал тебя, как надо. Я всех дочерей воспитывал, как надо. И вот что я получил за это!
Она слушала и не слышала, смутно представляя, что ей делать, куда идти. Правда, она была абсолютно уверена, что отец никогда не осуществит своей угрозы.
Ее мутило от слабости, она чувствовала себя ужасно. Перед глазами стояло письмо миссис Бейрон, в котором она информировала ее, что ничего не знает о сыне, что на все запросы, которые она посылала, ей отвечали: он пропал после высадки в Галлиполи и, по-видимому, убит, потому что о пленных в департаменте есть информация.
Письмо было написано резко и сухо, без малейших эмоций. Как она могла написать это так спокойно, так бессердечно! Даже если Летти ей не нравилась, как она могла быть такой жестокой, чтобы столько времени томить ее в ожидании ответа. А ее последние слова – «она надеется больше не получать от нее писем, так как они усиливают ее горе»!
Усиливают ее горе? Эта женщина не способна чувствовать горе. Во всяком случае, Летти так думала, охваченная собственным горем.
Ей казалось, что все это происходит не с ней. Она вспоминала, как гуляла с Дэвидом, взявшись за руки, по Эппингскому лесу, останавливаясь, целовалась с ним; о том, как они сидели рядом в море папоротников. Неужели это все было? Мог ли человек, еще недавно такой живой, быть теперь мертвым, лежать с простреленной головой или грудью на выжженной солнцем чужой земле или быть разорванным на куски? Нет, этого не может быть, во всяком случае – не с ним, не с человеком, которого она любит!
Ей показалось, что она плачет, но ее глаза оставались сухими. Надо было готовить обед отцу, работать в магазине. Кто-то должен это делать. Отец не может. Она повернула голову набок, пропуская мимо ушей полные праведного гнева речи отца.
Ярость отца сменилась угрюмостью, но его молчание было еще хуже, чем гнев и угрозы. Он даже не сказал спасибо, когда Летти заставила себя подняться наверх, чтобы приготовить ему обед, прежде чем опять спустилась в магазин.
Ее сердце ныло, каждый удар отдавался глухим болезненным стуком где-то в ребрах, горло сжималось от еле сдерживаемых рыданий.
Работа – средство от отчаяния – в ее положении, конечно, помочь не могла, а в особенности после перенесенного шока. Но она яростно чистила, драила, поднимала вещи, гораздо более тяжелые, чем следовало бы поднимать, и передвигала громоздкую мебель, словно от этого зависела ее жизнь. Весь этот труд был абсолютно бессмысленным, но по крайней мере помогал отвлечься от мучительных мыслей.
Она не помнила, как прошел день. Наступила ночь, но она поняла это только потому, что уже несколько раз давала отцу микстуру, содержащую порядочное количество опия, которую, согласно рецепту, можно было принимать не чаще, чем раз в три часа.
Так прошло два дня. В пятницу утром у нее вдруг началось сильное кровотечение, и пришлось поспешно звать доктора Леви, который уложил ее в кровать.
Она смотрела на него округлившимися глазами, умоляя подтвердить, что все в порядке.
– Ей нужно оставаться в постели и ни в коем случае не пытаться вставать. По крайней мере неделю, – сказал доктор, повернувшись к отцу.
Взглянув на отца, Летти увидела, что он нахмурился.
– А как же магазин? Этот…
Вместо ответа доктор Леви взял отца за руку и почти потащил его от ее кровати к окну. До нее доносился лишь его свистящий взволнованный шепот, но слов разобрать было нельзя. Она видела, что отец с испугом посмотрел на доктора, потом опустил голову и лишь молча кивал.
Доктор Леви вернулся к Летти и проницательно поглядел на нее. На его губах застыла профессиональная улыбка.
– Вот что, молодая леди, послушайте меня очень внимательно. Я хочу, чтобы вы расслабились. Не думайте ни о чем, кроме ребенка, который должен прийти в Этот мир здоровым. Не думайте о магазине, о кухне, о домашней работе, о вашем папе. Если у вас появятся острые боли, немедленно звоните мне, а если все будет в порядке, я буду приходить к вам раз в неделю.
Он взял свой черный саквояж и вышел. Отец последовал за ним, чтобы расплатиться и проводить.
Что бы он ни сказал отцу, это хотя бы на время положит конец его невыносимому молчанию. К гневу отца примешался страх и смягчил его, как масло воду.
– Тебе нужно поправиться, Летиция. Это единственное, чего я хочу. Что я буду делать, если с тобой что-нибудь случится?