– Да, – сказал я, – это правда!
– А теперь, – продолжал Алан, вынимая кинжал и кладя на него руку, – я клянусь на Священном Мече, что не принимал в этом никакого участия ни делом, ни мыслью.
– Благодарю за это бога! – воскликнул я и протянул ему руку.
Он как будто не заметил этого.
– Мне кажется, что какой-то Кемпбелл не стоит стольких разговоров! – сказал он. – Они вовсе не так редки, насколько мне известно.
– Во всяком случае, – отвечал я, – вы не можете особенно осуждать меня, Алан, так как прекрасно знаете, что говорили мне на бриге. Но желание и действие не одно и то же, и я снова благодарю за это бога. Всеми нами может овладеть искушение, но хладнокровно лишить человека жизни… – В эту минуту я больше ничего не мог сказать. – Вы знаете, кто это сделал? – прибавил я. – Вы знаете того человека в черном кафтане?
– Я не вполне уверен в цвете его кафтана, – сказал Алан хитро. – Но мне почему-то кажется, что он был синий.
– Синий ли, черный ли, вы знаете его? – спросил я.
– По совести, я не могу поклясться в этом, – сказал Алан. – Правда, он прошел очень близко от меня, но, по странной случайности, я в это время завязывал башмаки.
– Можете ли вы поклясться, что не знаете его, Алан? – закричал я, готовый и сердиться и смеяться его уверткам.
– Пока нет, – сказал он, – но у меня очень короткая память, Давид.
– Но я видел ясно одно, – сказал я, – вы старались отвлечь внимание солдат на себя и на меня.
– Очень возможно, – отвечал Алан. – И каждый джентльмен поступил бы так же; мы оба не причастны к этому делу.
– Тем более имеем мы оснований оправдываться, если нас невинно подозревают! – воскликнул я. – Во всяком случае, о невинных надо подумать раньше, чем о виновных.
– Нет, Давид, – сказал он, – у невинных еще есть надежда, что правота их выяснится в суде. Для человека же, пустившего пулю, лучшее место, я думаю, в вереске. Люди, не замешанные ни в каких неприятностях, должны помнить о тех, кто в них замешан. В этом и заключается настоящее христианство. Если бы случилось наоборот и человек, которого я не мог разглядеть, был бы на нашем, а мы на его месте, что легко могло бы случиться, то мы, без сомнения, были бы ему очень благодарны за то, что он отвлек на себя внимание солдат.
Когда дело дошло до этого, я потерял надежду убедить Алана.
Он, казалось, так наивно верил в свои слова и выражал такую готовность жертвовать собой за то, что считал своим долгом, что я не мог с ним спорить. Я вспомнил слова мистера Гендерлэнда о том, что мы сами могли бы поучиться у этих диких горцев, и принял к сведению этот урок. У Алана были превратные понятия, но он готов был отдать за них жизнь.
– Алан, – сказал я, – не стану лгать, что и я понимаю так христианский долг, но это все-таки хорошо, и я во второй раз протягиваю вам руку.
Тут он подал мне обе руки и заявил, что я, как видно, околдовал его, потому что он может мне простить все. Затем он очень серьезно прибавил, что нам нельзя терять времени и надо бежать обоим из этой страны: ему – потому, что он дезертир, и теперь весь Аппин будут обыскивать самым тщательным образом, и всех жителей будут подробно допрашивать о том, что они знают о нем; мне же – потому, что меня тоже считают замешанным в убийстве.
– О, – сказал я, желая дать ему маленький урок, – я не боюсь суда моей родины.
– Точно это твоя родина, – сказал он, – и точно тебя будут судить здесь, в стране Стюартов…
– Это все Шотландия, – отвечал я.
– Я, право, удивляюсь тебе, – заметил Алаи. – Убит Кемпбелл, значит, и разбираться будет дело в Инвераре – главной резиденции Кемпбеллов. Пятнадцать Кемпбеллов будут присяжными, а самый главный Кемпбелл – сам герцог – будет важно председательствовать в суде. Правосудие, Давид? Уверяю тебя, это будет такое же правосудие, какое Гленур нашел недавно там, на дороге.
Признаюсь, эти слова меня немного смутили. Но я испугался бы еще больше, если бы знал, как верны предсказания Алана: действительно, он преувеличил только в одном отношении, так как среди присяжных было только одиннадцать Кемпбеллов. Но остальные четверо тоже зависели от герцога, так что это мало меняло дело.
Я все-таки воскликнул, что он несправедлив к герцогу Арджайльскому, который, хоть и виг, был мудрым и честным дворянином.
– Положим, – сказал Алан, – он виг. Но я никогда не стану отрицать, что он хороший вождь своего клана. Убит один из Кемпбеллов, и что скажет клан, если суд под председательством герцога никого не приговорит к повешению? Но я часто замечал, что вы, жители низменной Шотландии, не имеете ясного понятия о справедливости.
Тут я громко рассмеялся, и, к моему удивлению, Алан стал мне вторить, смеясь так же весело.
– Ну, ну, – сказал он, – ведь мы в горах, Давид, и если я советую тебе бежать, то послушайся меня и беги. Разумеется, тяжко прятаться в вересковых зарослях и голодать, но еще тяжелее сидеть закованным в кандалы в тюрьме, которую охраняют красные мундиры.
Я спросил его, куда же нам бежать. Он отвечал:
– В Лоулэнд. [14]
