Переписывание оказалось очень скучным занятием, тем более что дела, о которых шла речь, ни малейшей срочности не требовали, как я тотчас обнаружил, окончательно уверившись, что вся эта затея — лишь предлог. Кончив, я тотчас вскочил на лошадь и до темноты успел достичь берега реки Алмонд, где и переночевал. Снова в седле я был с первым лучом зари, и эдинбургские лавки еще только открывались, когда, влетев в город через Уэст-Боу, я остановил взмыленную лошадь перед домом лорда-адвоката. У меня было письмо к Дойгу, доверенному секретарю милорда, посвященному, как считалось, во все его тайны, — весьма достойному невзрачному толстячку, отличавшемуся пристрастием к нюхательному табаку и деловитостью. Он уже водворился за своей конторкой в той самой приемной, где я познакомился с Джеймсом Мором, и успел обсыпаться табаком. Письмо он внимательно прочел от слова и до слова, точно главу из Библии.
— Хм! — сказал он. — Вы немножечко опоздали, мистер Бальфур. Птичка-то упорхнула! Мы ее выпустили.
— Мисс Драммонд освободили? — воскликнул я.
— А как же! — ответил он. — Зачем нам было держать ее под замком? Подними мы шум вокруг такой девчушки, никто бы нам спасибо не сказал.
— А где она сейчас? — спросил я.
— Бог знает! — сказал Дойг, пожимая плечами.
— Наверное, отправилась домой к леди Аллардайс? — предположил я.
— Вот-вот! — сказал он.
— Так я сейчас же скачу туда! — воскликнул я.
— Может, перекусили бы перед дорожкой? — предложил он.
— Благодарствую, — ответил я. — У Рато я вдосталь напился молока.
— Как угодно, — сказал Дойг. — Только лошадку и сумки оставьте тут, ведь вы же у нас остановились.
— Нет-нет! — воскликнул я. — Пешее хождение нынче не для меня.
Я невольно заразился выговором Дойга, который и не пытался тут передать, а потому очень смутился, когда голос пропел у меня за спиной:
Обернувшись, я увидел барышню в утреннем платье. Руки она спрятала в оборках, словно для того, чтобы удержать меня на расстоянии. Но мне показалось, что смотрит она на меня ласково.
— Позвольте пожелать вам доброго утра, мисс Грант, — сказал я.
— Примите и от меня такое же пожелание, мистер Дэвид, — ответила она с глубоким реверансом. — И прошу вас вспомнить старинное присловие, что от мессы и от трапезы даже в спешке не отказываются. Мессы я вам предложить не могу, потому что мы здесь все добрые протестанты. Но трапеза вас ждет. И не удивлюсь, если найду сказать вам по секрету кое-что, ради чего стоит задержаться.
— Мисс Грант! — сказал я. — Мне кажется, я уже в долгу у вас за несколько веселых слов — и добрых к тому же! — на неподписанном листке.
— На неподписанном листке? — повторила она и, словно стараясь припомнить, сделала гримаску, от которой ее прелестное лицо стало еще прелестнее.
— Или же я очень ошибся, — продолжал я. — Но полагаю, у нас еще будет время поговорить обо всем этом, так как ваш батюшка любезно пригласил меня погостить под вашим кровом, а сейчас верный увалень просит вас не лишать его свободы.
— Вы называете себя обидным словом! — заметила она.
— Мистер Дойг и я согласимся на еще более обидные, лишь бы они вышли из-под вашего остроумного пера, — возразил я.
— Вновь могу лишь восхититься сдержанности, свойственной всем мужчинам, — сказала она. — Но если вы не хотите есть, отправляйтесь тотчас. Тем скорее вы вернетесь, так как ехать вам незачем. Отправляйтесь, отправляйтесь, мистер Дэвид, — продолжала она, распахивая дверь.
Я не стал ждать второго приглашения и всю дорогу до Дина точно следовал примеру всадника, о котором спела мисс Грант.
По саду в одиночестве прохаживалась старая леди Аллардайс в той же шляпе поверх чепца, опираясь на трость из черного дерева с серебряным набалдашником. Когда я спешился и с поклоном подошел к ней, вся кровь бросилась ей в лицо и она откинула голову с надменностью императрицы, — во всяком случае, именно такими я представлял себе императриц.
— Что привело вас к моей бедной двери? — осведомилась она пронзительным голосом. — Запереть ее перед вами я не могу. Все мужчины моего дома в могиле. У меня нет ни сына, ни мужа, чтобы преградить вход в мой дом. И каждый нищий может драть меня за бороду… А драть-то есть за что, и это хуже всего, — добавила она как бы про себя.
От такого приема я растерялся, а последние слова, точно исторгнутые старческим безумием, и вовсе чуть не лишили меня дара речи.
— Как вижу, я навлек на себя ваше неудовольствие, сударыня, — вымолвил я наконец. — И все же осмелюсь справиться у вас о мисс Драммонд.
Она вперила в меня горящий взгляд и сжала губы так крепко, что кожа вокруг собралась мелкими складками. Рука, опиравшаяся на трость, затряслась.
