— Это мы еще посмотрим, — ответил я. — Я умею поставить на своем.
— Дурень безмозглый! — воскликнул Стюарт. — Им нужен Джеймс! Его повесят. И Алана тоже — если поймают. Но Джеймса — во что бы это им ни стало! Попробуй пойди к лорду-адвокату с таким намерением, и сам убедишься! Он найдет способ заткнуть тебе рот.
— Я о нем лучшего мнения, — возразил я.
— Да к черту его! — воскликнул он. — Кэмпбеллы — вот в чем причина! За вас возьмется весь их проклятый клан. И лорд-адвокат в придачу, бедняга! Поразительно, как вы не понимаете своего положения! Не честным способом, так подлым, а говорить вам не дадут! Они же могут посадить вас под замок, разве вы не понимаете? — крикнул он и ткнул меня пальцем в бедро.
— Знаю, — сказал я. — То же самое мне не далее как сегодня утром втолковывал другой законник.
— Кто бы это? — спросил Стюарт. — Но во всяком случае он говорил дело.
Я объяснил, что предпочту не называть моего советчика, потому что он почтенный виг и не хочет, чтобы его впутывали в подобные истории.
— По-моему, в них впутан уже весь свет! — воскликнул Стюарт. — Но вы-то что ответили?
Я пересказал мой утренний разговор с Ранкейлором.
— Ну, значит, и тебе висеть! — сказал он. — Повиснешь рядышком с Джеймсом Стюартом. Вот твоя судьба.
— Нет, я все-таки надеюсь на лучшее, — ответил я. — Хотя согласен, что некоторая опасность мне, бесспорно, угрожает.
— Некоторая! — повторил он и снова помолчал. — Мне следует поблагодарить вас за вашу верность моим друзьям, которых вы отстаиваете с таким упорством, — продолжал он затем. — Если только у вас хватит на это силы. Но предупреждаю вас: вы попали в омут. Я не согласился бы поменяться с вами местами (а ведь я Стюарт!) ради всех Стюартов, вместе взятых, со времен праотца Ноя. Опасность? Я часто подвергаю себя разным опасностям, но сидеть на скамье подсудимых перед Кэмпбеллами-присяжными и судьей Кэмпбеллом в краю Кэмпбеллов по обвинению в преступлении, в котором замешаны Кэмпбеллы, — слуга покорный! Думайте обо мне, что хотите, Бальфур, но это не для меня.
— Наверное, все зависит от того, как смотреть на вещи, — сказал я. — Мой отец смотрел на них именно так и меня научил.
— Мир его праху! Он оставил свое имя неплохому сыну. Но не судите меня слишком строго. Мое положение весьма тяжкое. Вот, сударь, вы говорите, что вы виг. А я толком не знаю, кто я. Только не виг. Уж вигом быть я никак не могу. Но скажу вам на ушко, может быть, другая сторона мне не так уж и нравится.
— Правда? — воскликнул я. — Но иного от человека вашего ума я и не ждал!
— Гм! Обойдемся без красных слов! — воскликнул он. — Ума и той и другой стороне не занимать. Но у меня нет особого желания вредить королю Георгу. А что до короля Иакова, да благословит его бог, так, по мне, он и за морем хорош. Видите ли, я стряпчий, и мне по нраву мои книги и портвейн, хороший иск, тонко составленная купчая, беседы с другими стряпчими в парламенте, а вечерком так и гольф. Где же тут место для ваших горских пледов и ножей?
— Да, — сказал я, — от дикого горца в вас маловато осталось.
— Маловато? — повторил он. — Вовсе ничего. Но родился я горцем, и, когда играют волынки моего клана, мне приходится танцевать. Клан и имя, которое носим мы все! Вот вы сами сейчас сказали: мой отец внушил мне это и хлопот у меня хоть отбавляй. Государственная измена и государственные изменники, которых переправляй то сюда, то туда. И французская вербовка, чтоб ей пусто было! И переправка завербованных… А уж их иски! Вот я составил прошение для молодого Ардшиля, моего родича, о возвращении ему имения на основании брачного контракта — конфискованного имения! Втолковывал я им, что это бессмыслица. Да разве они станут слушать! Вот я и готовил иск для адвоката, которому дело это нравилось не больше, чем мне, потому что оно нас обоих просто губило: черная метка, «недовольные» — клеймо у нас на заднице, как чеканка на монетах! А что мне делать? Я же Стюарт, понимаете? И обязан отстаивать свой клан и семью. Не далее как вчера одного из наших молодых Стюартов увезли в Замок. За что? Я-то знаю. Закон от тысяча семьсот тридцать шестого года: вербовка для короля Людовика. И вот увидите: он мигом меня потребует и поручит мне свое дело. Значит, еще одно черное пятно на моей репутации. Я вам признаюсь: сумей я хоть чуточку понатореть в древнееврейском, так, черт меня побери, бросил бы я все это и пошел бы в проповедники!
— Да, положение довольно тяжкое, — сказал я.
— Чертовски тяжкое! — вскричал он. — Потому-то я и смотрю на тебя с уважением: ты-то не Стюарт, а впутался в стюартовские дела. И не знаю уж, чего ради. Разве что из чувства долга.
— Надеюсь, что так, — ответил я.
— Ну, — сказал он, — это прекрасное качество. Однако вернулся мой писец, и с вашего разрешения мы сейчас пообедаем втроем. А после я пошлю вас к одному очень достойному человеку, который счастлив будет взять вас жильцом. И набью тебе карманы из твоей же сумки. Ведь дело это обойдется подешевле, чем ты думаешь. Даже и наем судна.
Я показал ему глазами, что писец все слышит.
