Погода была на удивление чудесной, и, будь у меня другое настроение, я бы до слез обрадовалась летнему дню перед наступлением холодов. Около меня стояла корзинка с побитыми яблоками, а на коленях я держала большую миску. Маленьким ножом из слоновой кости я чистила яблоки, чтобы потом из них сварили варенье: его нежный вкус будет испорчен, если в него случайно попадут кусочки кожи или подпорченная мякоть.
Я орудовала ножом, шкурки падали... снова и снова. Затем я выбросила обрезки, потому что их ни для чего нельзя было использовать. Пепел к пеплу, прах к праху; все, что вышло из земли, в конце концов уйдет в нее.
Как мой сын, который вышел из нее и вернулся слишком рано – так я считала.
Снова и снова я вымещала на невинных фруктах боль, которая раздирала меня изнутри. Если бы мои чувства попали в наше варенье, оно обрело бы горький, несъедобный вкус. Истины, которые я считала неопровержимыми, рассыпались одна за другой. Я всегда пыталась верить в то, что я лишилась сына по воле Бога, но Жиль де Ре был с ним в тот день – по правде говоря, он видел его последним. Так же как его слуги были последними, с кем видели пропавших детей.
В тот страшный день я находилась в высокой башне в Шантосе, проветривая белье, когда снаружи поднялся шум. Я бросилась к окну и увидела, что смотритель замка поспешно отдает своим людям приказ поднять решетки. Когда такое происходит, в голове, естественно, рождаются мысли о нападении, а мой сын был где-то в лесу Шантосе с милордом, может быть, на пути врага. Но когда я увидела, что юный Жиль промчался в ворота один, мое беспокойство превратилось в панику. Я уронила аккуратно сложенное белье и, задрав юбки, помчалась вниз по лестнице.
Милорд, который стоял тогда на пороге взросления, был угловат и неловок. Он замер на месте, упираясь руками в колени и опустив голову. Он тяжело дышал, видимо, после долгого бега. Вокруг него собрались слуги, готовые броситься выполнять его приказы, и я видела, что они удивлены и пытаются выяснить, что случилось.
Я знала, что со мной он будет говорить: я ведь заменила ему мать, он будет говорить.
– Милорд, где Мишель? – крикнула я.
Он сделал глубокий вдох, еще один. А потом у него на лице появилось выражение неприкрытого ужаса.
– Мадам, кабан... Мы случайно на него наткнулись... Я помчался изо всех сил, я думал, Мишель бежит за мной, но, когда обернулся, его нигде не было...
Я вскрикнула и покачнулась, и смотритель замка меня подхватил.
– Где вы его видели в последний раз? – спросил у него Марсель.
– Не знаю...– задыхаясь, выдавил из себя он. Смотритель встряхнул его за плечи.
– Вспоминайте... Где вы видели его в последний раз? Жиль испуганно пролепетал:
– К западу от дубовой рощи, примерно в пятидесяти шагах, в ущелье, которое ведет к реке.
– Мишель пострадал?
– Я... не знаю.
Смотритель знаком показал, чтобы ему привели лошадь, и я в отчаянии схватила его за руку.
– Повитуха... Если Мишель ранен, она поможет.
Он взглянул на одного из слуг и осторожно высвободился из моих рук.
– Найди мадам Катрин и приведи ее сюда, – приказал он.
Я повернулась и зашагала в сторону конюшни. Теперь он схватил меня за руку.
– Нет, вы не должны, – сказал он.
– Он мой сын! – взмолилась я.
– Нет, – повторил он тверже.
К этому времени вокруг нас собрались уже все его люди, так что недостатка в тех, кому он отдавал приказы, не было.
– Держите мадам ла Драпье, пусть остается здесь, – велел он, и один из парней тут же вышел вперед.
Я отчаянно пыталась вырваться, но ничего у меня не получилось. На лице смотрителя замка было столько сострадания, что, думаю, если бы я стала его умолять, он? бы взял меня с собой. Но он отвернулся и приказал другому солдату:
– Найди Этьена и приведи в рощу.
Затем вскочил в седло и умчался прочь, подняв тучи пыли.
Я задохнулась, когда она начала оседать, и задыхалась сейчас, переживая свои воспоминания снова. Неожиданно мне на плечо легла рука, и я вздрогнула.
– Жильметта, – проговорил Жан де Малеструа, – зачем вы мучаете эти яблоки?
Яблоко, с которого я сдирала шкуру, выпало из моих рук, и мы вместе смотрели, как оно катилось по земле.
Я вытерла руки о платье – весьма нехарактерный для меня жест, потому что я ценю аккуратность.
– Вы очень наблюдательны, ваше преосвященство, – заметила я.
Мне показалось, что он хочет сесть; ему не было необходимости спрашивать моего разрешения, более того, мне следовало встать, когда он подошел, но мы оставили подобные глупости в далеком прошлом. Я кивком показала на свободное место рядом с собой, и он, расправив свое судейское одеяние, устроился на скамейке.
– Я готов выслушать вашу исповедь, если хотите, и таким образом облегчить ваши страдания. Я же вижу, вас что-то беспокоит.
Я убрала выбившуюся прядь волос и посмотрела на него. Видимо, на лице у меня появилось смущение, потому что он быстро добавил:
– Не беспокойтесь... Я назначу вам самое простое покаяние.
– Как пожелаете. Святой отец, отпустите мне грех разрушения.
Жан де Малеструа фыркнул.
