– Мир его праху! – сказал полицейский, восхищенно присвистнув.
Ванная была под стать темно-зеленой комнате: сверкающая, оснащенная биде, ванной с душем и огромным зеркалом, в котором можно было увидеть себя с головы до пят.
Они вернулись в первую комнату, порылись в ящиках письменного стола, открыли несколько папок. Самые свежие письма оказались трехлетней давности.
Этажом выше, в офисе нотариуса Каннателло, послышались шаги. Нотариуса нет на месте, сообщил им тощий и печальный секретарь лет тридцати. Он сказал, что бедный синьор Лапекора приходил в контору просто чтобы скоротать время. В эти дни там убиралась красивая туниска. А, вот еще он вспомнил: в последние месяцы довольно часто его навещал племянник – так по крайней мере представил его бедный синьор Лапекора, когда однажды они столкнулись в дверях. Лет тридцати, брюнет, высокий, хорошо одет, ездит на БМВ цвета серый металлик. Он, должно быть, много жил за границей, этот племянник, потому что говорит с чудным акцентом. Нет, о номере машины он ничего не может сказать, не обратил внимания. Вдруг он переменился в лице, словно смотрел на собственный дом, разрушенный землетрясением. Насчет этого преступления у него есть свое мнение, сказал секретарь.
– То есть? – поинтересовался Монтальбано.
Наверняка это сделал обычный молодой отморозок, которому не хватило денег на наркотики.
Снова спустившись на первый этаж, Монтальбано позвонил из конторы синьоре Антоньетте.
– Извините, почему вы мне не сказали, что у вас есть племянник?
– Потому что у нас нет племянников.
– Возвращаемся в контору, – сказал Монтальбано, когда они были уже в двух шагах от комиссариата.
Галлуццо не решился даже спросить, что они там потеряли. В ванной рядом с темно-зеленой комнатой комиссар уткнулся носом в полотенце, глубоко вдохнул и принялся что-то искать в тумбочке возле раковины. Извлек оттуда пузырек с духами «Volupte»[3] и протянул его Галлуццо:
– Подушись.
– Что надушить?
– Задницу, – последовал неминуемый ответ.
Галлуццо плеснул немного духов себе на щеку. Монтальбано придвинулся поближе и понюхал. Все сходилось, это был тот же аромат жженого сена, который он почуял в кабинете в квартире Лапекоры. Для верности он принюхался еще раз.
Галлуццо улыбнулся:
– Доктор, если нас тут увидят, так ведь… черт-те что подумают.
Не ответив, комиссар подошел к телефону.
– Алло, синьора? Извините, что я вас снова беспокою. Ваш муж пользовался духами? Нет? Спасибо.
В кабинет Монтальбано вошел Галлуццо.
– Пистолет Лапекоры был зарегистрирован восьмого декабря прошлого года. Так как у него не было разрешения на ношение оружия, он мог только хранить его дома.
«Что-то, – подумал комиссар, – его не на шутку беспокоило в последнее время, если он решил купить оружие».
– Что будем делать со стволом?
– Пусть здесь лежит. Галлу, вот тебе ключи от конторы, ступай туда завтра рано утром, зайди внутрь и жди. Постарайся, чтобы тебя никто не видел. Если туниска не знает, что произошло, завтра, в пятницу, придет, как обычно.
Галлуццо поморщился.
– Вряд ли она не знает.
– Почему? Кто ей скажет?
Комиссару почудилось, что Галлуццо отчаянно пытается уклониться от темы.
– Ну знаете, как это бывает, ходят слухи…
– Уж не ты ли, случаем, проболтался своему шурину-журналисту? Смотри мне, если это так…
– Комиссар, клянусь вам, ничего я ему не говорил.
Монтальбано ему поверил: Галлуццо врать не станет.
– Как бы там ни было, в контору все равно ступай.
– Монтальбано? Это Якомуцци. Я хотел поставить тебя в известность о результатах экспертизы.
– Ради всех святых, Якомуцци, дай дух переведу, а то сердце у меня от нетерпения выскочит. Господи, как же я волнуюсь! Ну вот, чуть-чуть поуспокоился. Поставь меня в известность, как ты выражаешься на своем несравненном канцелярите.
– Во-первых, ты неисправимый говнюк, во-вторых, окурок сигареты от обычной «Национале» без фильтра, в собранной на полу лифта пыли не обнаружено ничего необычного, а что касается кусочка дерева…
– …это простая спичка.
– Именно.
– У меня дыхание сперло, я на грани инфаркта. Вы открыли мне глаза на убийцу.
– Монтальба, иди к черту.
– Куда приятней компания, чем ты. Что было у него в кармане?
– Платок и связка ключей.
– А о ноже что скажешь?
– Кухонный, им много пользовались. Между ручкой и лезвием застряла рыбья чешуя.
– И все? А тебе не пришло в голову выяснить, была это чешуя трески или рыбки султанки? Попытайся узнать, не заставляй меня терзаться в сомнениях.
– Да что ты так взвился?
– Якому, попробуй пошевелить мозгами. Если бы мы, не дай бог, оказались посреди Сахары и ты бы сказал мне, что на ноже, которым убили туриста, нашел рыбью чешую, – это еще могло бы, повторяю, только могло бы что-то означать. Но что толку в рыбьей чешуе у нас в Вигате, где из двадцати тысяч жителей девятнадцать тысяч девятьсот семьдесят едят рыбу?
– А остальные тридцать почему не едят? – опешил Якомуцци.
– Остальные тридцать – грудные младенцы.
– Алло? Говорит Монтальбано. Позовите, пожалуйста, доктора Паскуано.
– Не кладите трубку.
Самое время завести любимую сицилийскую песенку…
