– Доктор, доктор, вы ничего не хотите понимать. Видимо, до вас еще не дошло. О чем я вам все время толкую? Что делаете вы и почему? Почему вы дышите, едите, спите, занимаетесь любовью и рождаете себе подобных? Потому что это ваша функция, смысл вашей жизни. Других причин нет, да и не нужны они, ни одна не нужна. – Он снова покачал головой, удивляясь моей неспособности уразуметь такую простую истину. – Это крайне раздражает вас, даже угнетает; но что еще делал род человеческий, кроме того, что распространился по всей планете, пока его не стало два миллиарда? Что вы сделали с этим самым континентом, кроме того, что расползлись по нему, пока не заполнили до края? И где бизоны, которые населяли эту страну до вас? Исчезли. Где бродячий голубь, который буквально покрывал небо Америки миллиардными стаями? Последний умер в Филадельфийском зоопарке в 1913 году. Доктор, функция жизни – жить, пока возможно, и всем другим причинам нечего путаться в этом ее назначении. Тут нет никакой сознательной зловредности – разве вы ненавидели бизонов? Мы должны продолжать, потому что мы обязаны это делать, разве это вам не понятно? – Он одарил меня приятной улыбкой. – Это присуще любому животному.
Итак, в конце концов я должен был воспринять правду, какой бы горькой она ни была. Я мог сделать лишь одно – чтобы те последние минуты, которые у нас оставались, прошли для Бекки как можно легче, если только нам разрешат провести их вдвоем.
– Мэнни, – взглянул я на Кауфмана, – ты сказал, что мы когда-то были друзьями и ты это помнишь.
– Безусловно, Майлз.
– Думаю, что на самом деле ты этого уже больше не чувствуешь, но если ты что-нибудь помнишь, оставь нас тут вдвоем. Заприте дверь моего кабинета, тогда вам придется охранять только дверь в коридор. Только оставь нас сейчас вдвоем, подожди в коридоре, где ты нас не увидишь и не услышишь. Сделай для нас хотя бы это, ты же знаешь, что мы не сможем убежать. Да и как нам спать в вашем присутствии? Для нас это последняя возможность ощутить, что это такое – быть по-настоящему живыми, может, ты и сам что-то из этого помнишь.
Мэнни посмотрел на Бадлонга, и тот небрежно кивнул. Потом Мэнни повернулся к Карлу Микеру – тот лишь пожал плечами. Маленького человечка у двери никто не спрашивал.
– Ладно, Майлз, – неторопливо сказал Мэнни. – Почему бы и нет?
Он кивнул человеку у двери, тот поднялся и вышел. Мэнни направился к массивной деревянной двери моего кабинета, повернул ключ в замке, подергал за ручку, потом снова отпер замок и пригласил нас с Бекки в комнату.
Дверь медленно захлопнулась за нами, и в последний момент я заметил сквозь щель, как толстяк возвращается в приемную, держа перед собой два громадных бурых шара. Щелкнул замок, и я услышал слабый шорох снаружи мне стало ясно, что эти две огромные коробочки сейчас лежат на полу у самой двери – такие близкие и такие недоступные.
Я взял руки Бекки в свои и сжал их, она подняла взгляд и даже сумела улыбнуться. Я посадил ее в большое кожаное кресло перед столом, а сам примостился рядом на подлокотнике, наклонившись к ней.
Некоторое время мы сидели молча; мне припомнился вечер – недавний, но такой далекий, – когда Бекки пришла сюда, чтобы рассказать о Вильме, и я сообразил, что на ней то же платье с длинными рукавами и золотисто-серым узором. Я вспомнил, как обрадовался, увидев ее в тот вечер, потому что понял, что хотя мы и встречались лишь несколько раз в школьные годы, я ее никогда не забывал. Сейчас я понял значительно больше, чем тогда…
– Я люблю тебя, Бекки, – сказал я, а она взглянула на меня с нежной улыбкой, потом прислонилась ко мне лицом.
– Я люблю тебя, Майлз.
Из-за двери донесся слабый звук – знакомый, хотя я узнал его не сразу.
Он напоминал треск сухих листьев. Через минуту я осознал, что это, и бросил взгляд на Бекки, однако она, если и услышала его, не подала виду.
– Жаль, что мы не женаты, Бекки. Лучше бы мы сейчас были мужем и женой.
Она кивнула:
– И мне жаль. Почему мы не поженились, Майлз?
Я не ответил – это уже не имело значения.
– Потому что ты боялся за себя и за меня, – ответила она на свой вопрос. – Думаю, больше за меня. – Бекки устало усмехнулась. – И правда, мне ни к чему еще одна неудачная попытка, совсем даже ни к чему. С другой стороны, никто не может дать гарантии. Любые двое людей, которые женятся, рискуют, мы ничем не лучше других. У нас только чуть больше опыта: мы уже знаем, что такое неудача, может быть, даже знаем, какие у нее причины и как ее избежать. Нам следовало подумать о свадьбе, Майлз.
– Может быть, свадьба еще состоится, – добавил я немного погодя. Потому что она была права: все эти доводы были просты и очевидны, но я запрещал себе это видеть. Ясное дело, у нас могло ничего не выйти, я мог бы разрушить ей жизнь, но вряд ли было бы лучше, если бы кто-то другой сделал то же самое.
