Во всех частях люди носили зимние шапки. Лишь некоторые бойцы и командиры невесть где раздобыли пилотки или фуражки. Кое-кто щеголял в гражданской кепке за неимением ничего другого. А тут у всех сдвинуты набекрень новенькие кубанки коричневого меха с разноцветным суконным верхом.
— Откуда головные уборы? — спросил Белов.
— Сшили, товарищ генерал! — Князев был явно доволен произведенным эффектом. — Использовали меховые безрукавки. Летом они ни к чему. А шапочник у нас свой.
Павел Алексеевич едва удержался от похвалы. Но до конца смотра хвалить рано.
Лошади в полку — кожа да кости. Но ухоженные, вычищенные, как положено. Лошадей осталось только на два эскадрона, да еще для тачанок и артиллерийских упряжек.
Мимо командования Камышинский полк проследовал в колонне по три. Не было оркестра, не было трубачей — все они погибли в боях. Негромко звучали шаги по мягкой влажной земле. Гвардейцы шагали спокойно, уверенно, без напряжения. Даже по этой походке, по тому, как ловко подогнано оружие и снаряжение, можно было понять: это не тыловая часть, поднаторевшая на смотрах, а сплоченный боевой коллектив, готовый в любую минуту привычно и быстро развернуться, встретить врага огнем.
Во главе третьего эскадрона ехал юноша лейтенант. А рядом, на тачанке, пожилой офицер с забинтованной головой, с рукой на перевязи. О нем уже докладывал генералу Князев. Трижды раненный, командир эскадрона не ушел в госпиталь. Лечится среди своих. Командует подразделением лейтенант, а ветеран при нем как советник — пока не окрепнут у молодого орла крылья.
— Ты что переживаешь, Павел Алексеевич, — негромко спросил Щелаковский. — Отличный полк!
— Вижу, комиссар, вижу! Знаешь, сколько раз я на парадах бывал? Не сосчитать, не припомнить. А этот лесной парад никогда не забуду!..
Вечером командир и комиссар подписали приказ, объявлявший благодарность подполковнику Князеву и всему личному составу Камышинского полка. Разговор вновь зашел о параде, и Белов посетовал:
— Единственно, чего не хватало, строевой песни. Она не только душу радует, а словно бы цементирует подразделения.
— И песня была, — сказал Щелаковский. — Хотели сюрприз тебе устроить. Но не получилось. Помнишь, ты в декабре под Москвой к поэтам и композиторам обращался?
— Разумеется.
— Лев Ошанин на призыв откликнулся, прислал песню. Начали ее разучивать — не идет хоть убей. Мотив хороший, а не принимают ее бойцы. Знаешь, почему? Слова там есть: «…наш Белов прямой душою, с виду — ростом невелик…» Как это так, говорят?! Рост у генерала вполне нормальный, выше чем средний. Генерал, мол, у нас — человек видный…
— Думаешь, это существенно? — заинтересовался Павел Алексеевич.
— А как же! Люди себя с гордостью беловцами называют. Командир, дескать, у нас лихой конногвардеец и вообще богатырь. Из уст в уста об этом передают, жителям о твоих подвигах рассказывают. Может, и прибавляют для сочности, — лукаво прищурился комиссар. — Вреда в этом нет. Хорошо, когда бойцы своим генералом гордятся… Это первое. А второе — ошибки всякие в песне с толку сбивают. Какие сабельные полки? Нет таковых, есть сабельные эскадроны. По заказу сработано. Вот и не получилось.
За два дня немецкие самолеты не сбросили ни одной бомбы. Зато все деревни, все леса возле населенных пунктов были засыпаны листовками. Сотни тысяч листовок — будто снег выпал на зазеленевшую землю.
Комиссар принес целую стопку, положил перед Павлом Алексеевичем. Тот прочитал:
