— Чуть что, сразу Бинго. Лук-то я возьму, в хозяйстве вещь нелишняя, но прости уж, сэр комендант, что-то мне непривычно встречать у должностного лица такое дружелюбие. Не иначе сам хочешь нас к какой своей нужде приспособить?
Лукас скромно потупился.
— Да, была такая идея. Сам-то я здесь как привязанный, и уж вовсе никакого права не имею ступать на рухуджийские земли, но имею большую нужду в верных посланниках, что могли бы доставить от меня письмо на ту сторону.
Торгрим помрачнел.
— Это что же, опять политика?
— Упаси Райден, никакой политики. Сугубо личное, и от пути отклоняться не придется. На той стороне вам так и так проходить через рухуджийскую заставу вроде нашей, для которой и будем вам выправлять подорожную. Так вот ими там командует дама, которой прекраснее для меня нет во всем мире!
— Любовь — еще страшнее политики, — изрек дварф сурово.
— Да, это мы набегаемся, — согласился Бинго. — Туда, значит, даму по голове и в мешок, да обратно, да опять туда, а к тому времени они все по тревоге поднимутся…
— Господа, да о чем вы? Какое по голове и в мешок? Я же рыцарь!
— Ты-то да, но я-то нет! Если б для себя, я б еще покрутился так и эдак, чтоб без мешка, хотя помяни мое слово — это вариант самый верный, но как же еще ее тебе представить в сжатые сроки?
— Все, о чем я прошу — доставить мое письмо.
— Ну, письмо, — Торгрим озадаченно пробарабанил пальцами по груди. — Письмо, конечно, можно доставить, труд невеликий…
— Только вот дети по переписке будут от чернил сильно чумазые, — подхватил Бинго.
— Ну так не все же сразу! Для начала письменные отношения наладить надо, прояснить, не противен ли я ей, заинтриговать разговорами о погоде, привлечь тонкими намеками, дать понять, что я не абы какой хлыщ придворный, а вполне представительный мужчина, умею не только мечом, но и словом… хотя, вообще-то, я словам не великий друг, но буду стараться… а уж потом, когда ясно станет…
— Лыыыыцарь, — перебил коменданта Бинго с превеликим презрением в голосе. — Где, говоришь, ее застава?
— Да вот прямо за шлагбаумом по тропке, верхами вам полчаса езды.
— То-то она заинтересована будет, какая у вас по эту сторону полосатой палки погода особенная.
— А письмо-то сам напишешь, или тоже нам? — уточнил Торгрим, тоже гадливо ухмыляясь в останки бороды.
— Письмо, безусловно, я сам… я его пишу уже! А, Стремгод… пятый день пишу, и уже написал «Дражайшая леди Кейтлин».
— Лыыыыцарь, — повторил Бинго с удовольствием. — Знаешь, ты пиши письмо, но помимо лука я у тебя все же займу мешок… так, на всякий случай.
— Позвольте, сэр… как вас, напомните?
— Я Бингалахад. Он Торгрифаль.
— Так вот, сэр Бингалахад, никаких вольностей по отношению к леди Кейтлин я позволить не могу — ни вам, ни себе!
— Ну, семь твою восемь, если заранее решил без вольностей, то чего на письма чернила тратить? Это как выходить на смертный бой, опасаясь противника оцарапать.
— Ты послушай его, сэр комендант, — Торгрим кивнул на спутника. — В иных каких делах я бы такого рекомендовать не стал, но по этой части он большой знаток. Ни одной кузнечихи не пропустил по дороге.
— Одну пропустил, и даже на дочку ихнюю не позарился.
— Только не плачь, Бинго, мы ж еще вернемся.
— Потому и страдаю. Так ты пишешь письмо, добрый сэр? Мы поспешаем!
— Да, да, — Лукас обреченно вздохнул. — Иду писать. Ешьте пока… не торопитесь, сколь возможно. Так чего, не писать о погоде?
— Не надо. Если спросит, то и так скажем: радуга прямо за башней, от вас не видать, так заходите, не стесняясь.
— Гениально! Может, тогда действительно… неловко просить, но раз такой знаток под рукой… подскажите, что написать, сэр Бингалахад! Да и почерк у меня… Не сочтете ли за унизительный труд за меня… ну, того…
— Да я вообще писать не умею, чему в нонешних обстоятельствах рад до полных штанов. Ты вот что, напиши, что играешь на барабане!
— На барабане? Но разве на барабане играют? Боевые дроби, маршевые, условные сигналы во время битвы — их я разумею все до одного, но…
— Слушай, я тебе не навязываюсь, ты сам спросил. Так и пиши: а когда на душе моей тяжко, разлюбезная Кейтлин-как-бишь-ее-там, то сажусь я на барабане играть третью, неоконченную симфоническую увертюру эльфийского музыкотворца Бетховиэля, а чтоб не переполошить лагерь — делаю это в глухом лесу.
— Хорошо, но почему на барабане? Разве виолончель не более изыскана?
— У тебя есть тут виолончель?
— Нет.
— А барабан?
— Конечно, есть, он используется, как я уже сказал, для подачи сигналов.
— Ну вот. Явится она послушать, так ты берешь одной рукой барабан, другой ее руку и ведешь в глухой лес.
— И?…
— Дааа, тебе и в мешке привези — толку не добьешься.
— Сэр Бингалахад, ну я Вас душевно умоляю!..
— А вот от этого отвыкай, мне ни к чему, а они вовсе страсть как не любят. А может, и любят, но что не ценят — это зуб даю. И вот это что за амбре? — Бинго нервно задергал носом. — Облился чем-то по неосторожности?
— Ну почему по неосторожности? Каждое утро, садясь писать письмо… Ну да, все то же… стараюсь привести себя в надлежащее состояние духа и тела, вот и драгоценные духи выписал из столицы.
