— В тайге, без дров, без хлеба, а Байкалов придет дней через десять. Если только он придет…
— Чего же ты хочешь? — подозрительно и уже сердясь спросил Строд.
— Хочу умереть стоя…
— Избавь от красивых, но глупых слов и следи за Пепеляевым. Помни: предупрежден, значит, вооружен.
Стенания раненых прервали этот разговор, особенно тяжело стонал пожилой боец. Он то вскрикивал, то странно ухал:
— Уу, УУ, уу!…
Уханье надрывало душу всем, хозяйка юрты, молоденькая якутка, вылезла из своего угла и, зачерпнув кружку воды, подала раненому.
Боец отказался от воды.
— Пей! Ты же просил воды! — требовательно сказала на своем языке якутка.
— Он не хочет пить. Он ухает от боли, — возразил фельдшер Капралов, знающий по-якутски, и, повернувшись к Строду, пояснил: — По-якутски, «УУ» значит «вода», вот хозяйка и дала ему напиться. — Наклонившись, Капралов прошептал: — Боец через полчаса умрет. Вынесу его от раненых, смерть удручающе действует на людей.
Строд в знак согласия кивнул. Дверь приоткрылась, свежий воздух обдал леденящим дыханием. Невидимый из-за белого облака пара человек сказал простуженным басом:
— Окоченел я, братья! Позвольте согреть душу.
Строд разглядел бородатого богатыря в сером, из солдатского сукна, френче с погонами фельдфебеля. Вошедший был без полушубка и шапки.
— Садитесь к камельку. Что с вами? — спросил он.
— Под пулю угодил, кровью истекаю, ну да теперь уже все равно. Жил, жил на чужбине, а подыхать придется в медвежьей берлоге, — кашляя и вздрагивая, ответил фельдфебель.
— Перевяжите его, — приказал Строд.
Капралов и санитар сняли с фельдфебеля френч. Плечо и грудь были пробиты пулями. Капралов перевязал раны, накинул на фельдфебеля оленью доху.
Тепло камелька и кружка горячего чая взбодрили фельдфебеля. Собравшись с мыслями, заговорил:
— А для чего все это, господа офицеры? Омск — Иркутск — Харбин для чего? Сколько тысяч верст по России протопали, и России у нас нет, и сами пропадаем на какой-то паршивой Лисьей Поляне, — он рассмеялся злобным смешком. — Да, да, господа офицеры, бывают положения, из которых нельзя выйти с честью, когда свою волю диктуют позор и смерть. Старик, есть бог или нет? — схватил он за руку фельдшера Капралова. — Сколько я таких, как ты, хороших людей на тот свет отправил, подумать страшно, а ты мне раны перевязываешь. Непонятно и странно. Красный ты апостол, что ли, старик? Так есть бог или нет? Если он существует, мне же тыщу лет на кресте висеть, да тыщу в аду корчиться.
Господь бог — подлец и преступник, если видит наши преступления и молчит. Как он смеет молчать, когда надо испепелить огнем всех, кто осквернил, испоганил, залил кровью и слезами русскую землю! А может, бедного моего бога еще раз убили? Иуда его предал, Понтий Пилат распял, но он воскрес и две тысячи лет учил любви к ближнему своему. И вот, господа офицеры, его вторично убили и разрушили сердца, в которых он жил, корень божественного человеколюбия вырвали из душ, — рассвирепел фельдфебель, и рыдания сотрясли его крупное тело.
— Успокойся, разбередишь раны, хуже станет, — положил Капралов ладонь на плечо фельдфебеля.
— Мертвому худо не бывает! Я, кажись, в лазарет попал, ни командира, ни комиссара тут нет.
— Я командир. Что надо? — спросил Строд.
