Она закраснелась малость, но не очень. Напряжение в ней было, при котором и краснеть забываешь, да оно и объяснимо вполне, напряжение такое. Эвон какая гроза над нашими башками бестолковыми собралась!
- А что, бабоньки, - сказал я, - не пометать ли нам харчи на стол и не пообедать ли?
- Ты лучше скажи, чего нам ждать? - спросила Зинка.
- А чего ждать? - отозвался я, беззаботным стараясь выглядеть. Бандиты вокруг дома засели, так что выходить нам нельзя. Ждать будем, когда их милиция отпугнет. Вон, лейтенант поехал ОМОН заказывать. Так что наше дело маленькое.
- Ох, Господи!.. - вздохнула Зинка. И стала, на пару с Катериной, в холодильнике и по полкам шарить, обед собирать.
А я подумал, что, может, последний обед в моей жизни. Так что по-царски надо его провести, чтобы потом и помирать обидно не было.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
И пообедали мы на славу. Хоть и пропел я, "Штрафные батальоны" исполняя, что "Сто грамм перед атакой - вот мура, Мы все свое отпили на гражданке..." - но по сто грамм нам набралось со вчерашнего изобилия, и даже поболее. Почитай, и по сто пятьдесят с гаком на рыло.
А потом бабы взялись посуду мыть, сыновья мои втроем засели, совет держать, как им лучше оборону дома построить, а я наверх поднялся, в эту чердачную нахлобучку, чтобы все-таки дозор держать.
Вот сижу я, окрестности обозреваю, и текут у меня мысли одна за другой. Живет человек, понимаешь, беды не чует, а его жизнь вся готова поломаться и перемениться... И кто скажет, почему так и для чего это надобно?
А потом мои мысли на дом перекинулись, на странную его историю. По документам и объяснениям выходило, что с пятьдесят четвертого года и до того времени, когда Ермоленков себе этот дом у государевой казны выцыганил - а было-то это, насколько я бумажки помнил, аж в семьдесят втором году уже - дом пустым простоял. Это ж, почитай, двадцать лет без малого. Но я, сколько себя помню, а в конце пятидесятых и далее я уже вполне сознательным пацаном был, никогда этот дом в запустение не впадал. И слухи, что в этом доме мертвым кого-то нашли, чуть не целую семью дачников, они после пятьдесят четвертого года появились. Позже, и хорошо позже. Году, этак, в шестидесятом, если память мне не изменяла. Тогда говорили еще, что милиция все скрывает: для того, во-первых, чтобы панику не сеять, и оттого, во-вторых, что с личностями убитых это связано. Интересно, правдивые это были слухи или нет?
И вообще, быть не может, чтобы такой дом, важным людям принадлежавший, простоял полностью забытым. Но если только ДЕЛАЛИ ВИД, что он забыт - то кому и зачем это было надобно? И не связано ли это с нынешней историей?
Вот это "пустое" время в биографии дома и стало меня волновать. Примерещилось мне, что за этой пустотой что-то очень важное может скрываться.
Надо бы, подумал я, ещё раз проглядеть все документы. Ведь, как выяснилось, многие данные и даты в них особенным смыслом обладали - и то, когда дом на Кузьмичева был переписан, и многое другое. А теперь, когда мы намного больше знает, может удастся разглядеть мне что-нибудь такое, чего прежде разглядеть не было у нас способности?
И вот с такими мыслями я ещё раз на все четыре стороны посмотрел. Все тихо, нормально, никакого движения, никакой тревоги, в двух-трех местах дымок поднимается: там, наверно, бандюги шашлыки жарят, пикники изображая.
И спустился я вниз. Заглянул в комнату, которую Зинка с Катериной под отдых заняли, Зинка там одна, лежит, потолок созерцает.
- Привет! - сказал я. - Кемаришь помаленьку?
- Не кемарю, - ответила она, не повернув головы и продолжая созерцать потолок. - Думаю.
- О чем думаешь-то? - спросил я, присаживаясь на край кровати.
- Да обо всем об этом. Нехорошо мне на сердце. Так нехорошо, как никогда не было. Вот беда обвалилась, в жизни не вообразить! И как ты меня ни уверяй, что все обойдется, а чует мое сердце, что страшное нас ждет впереди.
- Ну, страх всякое нашептать может, - сказал я. - Только не надо к нему прислушиваться.
Она вздохнула и ничего не ответила. Я тоже не стал тему развивать. Что тут скажешь?
- А Катерина где? - спросил я.
- В свою спальню ушла, - ответила Зинка. - Сказала, полежит немножко. Может, и вздремнет, если глаза сомкнутся. Я так поглядела на неё - поняла, что ей лучше одной побыть. Может, всплакнуть без свидетелей.
- Тоже дело, - сказал я. - Говорят ведь, капля камень точит, так капли слез могут тот камень источить, который на сердце залег.
- Ох, Яков, - сказала Зинка. - Хоть сейчас без своих философий обойдись, ладно?
- Как скажешь.
И я, из её комнаты выйдя, пошел дальше, по коридору второго этажа, туда, где Катеринина спальня. Подумал, что загляну к ней, коли спит девка, то не стану её тревожить, а не спит, так попрошу ещё раз документы на дом показать. Может, и ласковое слово лишний раз скажу, утешительное.
Подошел я тихохонько, и тихохонько дверь приоткрыл, на самую щелочку, чтобы не разбудить неловким скрипом или шорохом, если спит.
Не спала она... А я застыл, будто в камень превращенный.
