- Ко мне? Хорошо, - таким же тихим, чуть ли не до надменности тихим, голосом ответила она. (Так ведь бывает, замечал я, есть люди, говорящие тихо, потому что с презрением к другим относятся, и лишним считают ради других голос напрягать, чтобы слышней себя сделать: наоборот, стараются они поставить себя так, чтобы, вот, они тихо говорили, а все вокруг каждое их слово ловили; частенько люди такие на страхе и напряжении магнит вокруг себя создают; вон, и по телевизору рассказывали, что Сталин, например, негромко говорил, и все слух напрягали, потому что пойди-ка, не дослушай чего-то, можно, единого словечка, не расслышав, и головы лишиться, а Сталин удовольствие получал, зная, как все напрягаются, правильно слышат они его или нет. И бандюги попадаются - даже в фильмах таких изображали - которые говорят вполтона, голоса не повышая, исходя из того, что все их услышать должны, а кто не услышал, тому и хуже. Это любой такие сцены припомнит, как какой-нибудь "крестный отец", хоть наш, хоть американский, хоть с итальянской мафии, сидит и негромко так цедит слова, а все вокруг изогнулись и ухи подставили, потому что это только кажется, будто он мирно калякает, а на самом деле он смертные приговоры выносит. Вот и у нас напряжение возникло, потому что тихую речь Катерины надо от слова до слова улавливать, слишком каждое слово важно - и от этого такое чувство возникало, будто она нами помыкает, специально пониженным голосом внимание на себя стягивая. Это я и имел в виду, о надменности говоря.)
А она, почуяв словно наше напряжение, продолжила голосом покрепче.
- Он ведь у меня единственный родственник оставался, после того, как родители в катастрофе погибли. Родителей я почти и не помню. А дед меня к себе забрал. Мы-то в Мурманске жили, хотя я город Мурманск совершенно не помню, ни единого пятнышка воспоминаний об улицах, домах или дворах, только о квартире смутные такие воспоминания иногда всплывают. Но это и понятно, я ведь совсем маленькой была, родители разбились, когда мне и трех лет не было. Они на своем "москвиче" под КАМАЗ влетели, и произошло это в семьдесят девятом году. Дед был скуп на ласку, но и не ругал зря, и конфеты шоколадные покупал мне с каждой пенсии, а как мне пятнадцать исполнилось, стал иногда по двадцать пять рублей совать: мол, сходи и сама купи себе что-нибудь модное, что тебе по душе или по надобности, сапожки там зимние или что, а то я в женском обмундировании не разбираюсь, обязательно что-нибудь не то возьму. Я и покупала, что найти могла - ведь в те годы с товарами было ещё плохо, а потом инфляция началась. О своей профессии он рассказывал мало и нехотя, лишь в последние годы побольше разговорился, когда заболел и я за ним ухаживала. Воспоминания из него полезли... Тогда и узнала я многое. Я еще, помню, спрашивала у него: дедушка, а почему ты не в Москве поселился, а в Угличе? Ведь тебе, по тому, что ты рассказываешь, вполне могли в Москве квартиру дать. Во-первых, ответил он, незачем мне было Москве глаза мозолить. Во-вторых, как сейчас выясняется, прав я был, что выбрал место вдали от суеты, потому что в Москве, вон, то путч, то дороговизна вдвое против всей России, то мафия со стрельбой на улицах, то ещё какие-нибудь несуразицы, от которых спасу нет. А в-третьих, Углич к нашему дому всего ближе, сел на автобус - и порядок, а ведь отдых за городом, особенно летний - это самое главное... Но мы ж туда и в зимние каникулы ездили, на лыжах кататься, и в весенние, и в осенние... Дом теплый, кроме печки хорошей ещё и газ подведен - так чего ж ещё надо? А теперь объясните мне, почему про моего деда стало известно и почему о нем разговор зашел?
- Все объясню, красавица, - вздохнул я. - А потом, может, и ты мне кое-что ещё растолкуешь. В общем, слушайте детки...
И принялся я рассказывать им - они только рты разинули.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Срочная телеграмма, дав кругаля через Екатеринбург, достигла Москвы около полудня - приблизительно в то время, когда Яков Михалыч Бурцев завершал перед "молодняком" свой рассказ.
Подтянутый офицер прошел в кабинет своего начальника и положил телеграмму на стол.
- Богомол проявилась.
Огромный, толстенный генерал - офицер, которого можно было бы назвать личным его адъютантом, играл при нем приблизительно такую же роль, что Арчи при Ниро Вульфе - внимательно прочитал сообщение, сграбастав тоненький листок своей лапищей.
Текст сообщения был ему предельно внятен:
"Готова полностью исчезнуть, осталось уладить последний этап. Что за подозрительный человек, явно из "системы", идет за мной вплотную? Если это ваш - отзовите его немедленно, чтобы не узнал лишнего. Если не ваш - будет ликвидирован в ближайшем будущем."
- Оч-чень интересно... - пробормотал генерал Пюжеев Григорий Ильич. Совсем интересно...
Он откинулся в кресле и поглядел на подчиненного.
- Это ж впервые она настолько напрямую... внаглую, я бы сказал... выходит на контакт? Аиньки, Лексеич?
