Бывший белогвардейский офицер Ловенецкий после гражданской войны затаился в Сибири, где намывает золото на заброшенных приисках. Ему очень нужны деньги. Много денег! Месть заставляет его продолжать мучительную, каторжную работу. Он хочет во что бы то ни стало найти медиума Гаевского, который виновен в гибели его отца, матери и сестры. Найти и жестоко отмстить. Он еще не представляет, в какую авантюру ввязывается…
Ловенецкий проснулся от резкой боли в груди. Ему опять снилась война, запах вывороченной снарядами земли и мелинита преследовал его даже теперь, спустя много лет. Стена окопа вспучилась от близкого разрыва и осыпалась, дневной свет померк, комья земли застучали по голове, песок набился в рот. Ловенецкий задержал дыхание, изо всех сил работая руками и ногами, чтобы освободиться от давящей тяжести, чувствуя, что его всё глубже затягивает в глубину.
Он открыл глаза. Свет пробивался через щель палатки, было холодно. Ловенецкий провёл рукой по лицу, пытаясь освободиться от кошмара, не понимая, почему так болит грудь. Да я же не дышу, понял он. Через силу он сделал несколько вдохов, кислород с усилием и хрипом проник в лёгкие. Воздух пах тайгой. Никакого пороха, думал Ловенецкий, никакого дыма. Никакой войны. Он полежал ещё несколько секунд, встал и высунул голову из палатки.
Рассвело недавно, тени сосен длинно стелились по земле. Невдалеке жалобно вскрикивала какая-то птица, от реки тянуло сыростью. Ловенецкий поставил палатку метрах в двухстах от воды, в небольшой ложбине между двумя утёсами, так, что её было невозможно заметить с берега. Он откинул полог, зябко ёжась от утреннего ветра, взял котелок, дном вверх висевший на колышке возле угасшего костра, и отправился за водой. С утра было прохладно, он надел вязаную шапку, карабин брать не стал.
Яхина поблизости видно не было. Ловенецкий негромко свистнул, и через несколько секунд из-за кустов можжевельника выскользнула большая мохнатая лайка, к морде которой кое-где пристали пух и перья. Лайка подбежала к Ловенецкому, виляя закрученным в тугую спираль хвостом, и уселась прямо перед ним, стараясь заглянуть в глаза. Он потрепал её по голове, потом стряхнул перья с морды.
– Опять кого-то ел, – сказал Ловенецкий строго, – а ты меня должен охранять. А вдруг медведь?
Яхин ничего не отвечал, только щурил хитрые глаза и высовывал язык.
Собаку ему привёл полковник Кунгурцев, даже не одну, а целых двух. Совершенно одинаковые, возможно, даже из одного помёта, рыжие с подпалинами, они смирно сидели у его ног и скалили зубы.
– Вот, – сказал полковник, – выбирай любого. В тайге без хорошей собаки нельзя.
Зигфрида, прежнюю собаку Ловенецкого, в феврале задрал медведь-шатун. Из его клыков и когтей Ловенецкий сделал ожерелье, а Зигфрида похоронил в лесу, почти сутки костром оттаивая землю.
– Это Боаз, а это Яхин, – сказал полковник. Он называл себя единственным масоном на триста вёрст вокруг, а в Петербурге был досточтимым мастером своей ложи, поэтому и клички собакам дал масонские. Ловенецкий выбрал Яхина.
Два года назад полковник точно так же привёл в дом Ловенецкого Оэнуш.
– Вот, – сказал полковник, – охотнику нельзя без женщины.
Оэнуш осталась жить у Ловенецкого. Он стал называть её Аннушкой, или Аней. Несмотря на то, что её отец был русским, по-русски она знала не больше тридцати слов, что не мешало Ловенецкому разговаривать с ней на любые темы. Присутствие Оэнуш действительно скрасило и облегчило его жизнь. Сам Кунгурцев жил сразу с тремя женщинами из разных народностей, оправдывая это собственной любовью к этнографии.
– Кроме того, – говорил полковник, – я же последний представитель старинного княжеского рода.
Теперь по его двору бегало три княжича и две княжны в одежде из звериных шкур.
Три недели назад, в начале мая, Ловенецкий вышел из посёлка, попрощавшись с Оэнуш и Кунгурцевым. За это время он прошел больше сотни вёрст, описав большой полукруг в направлении с юга на юго-восток, дважды переправлялся через крупные реки и больше десятка раз через речки помельче, пересёк невысокий горный хребет и едва не погиб, сорвавшись с обледенелого утёса. Результатом этих невзгод и испытаний стали несколько золотых песчинок, не различимые на ощупь на дне мешочка из мягкой оленьей сыромяти, который ему сшила Оэнуш. Те реки и ручьи, которые за прошлый сезон дали ему почти пять фунтов золотого песка, в этот раз не дали ничего. Убедившись в бесплодности попыток намыть хоть что-то в уже разведанных им местах, Ловенецкий круто повернул на восток и, после пяти дней пути, оказался здесь, у подножия невысоких гор, поросших густым хвойным лесом, в местах, в которых он ранее не бывал и о которых не знал ничего. Всё, что у него было – это лишь старая, нарисованная от руки карта, составленная безымянным картографом лет пятьдесят назад со слов тунгусских и ороченских охотников, выменянная Кунгурцевым у старого тунгуса за пачку кирпичного чая.
