Удары градом посыпались на его многострадальное тело. Инстинктивно он старался прикрыть руками голову, но скоро последние силы оставили его и руки опали. Слышались глухие удары по груди и спине, трещали ребра.
Он хотел позвать на помощь, но уже не мог. Левую сторону груди прожгла острая боль от вонзившегося ножа. Он захлебнулся кровью и, цепляясь за ускользающее сознание, мысленно произнес:
«Я умираю! Прощай, прощай, Мими!»
Убийцы продолжали наносить удары все с той же неумолимой жестокостью.
Наконец один из них, очевидно, устав, обратился к остальным:
— Думаю, готов. Мы славно отработали свои денежки.
— Да, — согласился другой, — он получил достаточно.
— Ладно, ребята. Оставим его валяться здесь.
— А ты не боишься, что он получит насморк?
Шутка была встречена общим ржаньем.
— Ладно, идемте на ту сторону сквера, получите окончательный расчет.
— С удовольствием, патрон. Работать с вами — одно удовольствие.
«Патрон» убийц, человек с писклявым голосом, одетый под настоящего бродягу, повел своих сообщников вдоль ограды сквера, под фонарем отсчитал каждому по пятьдесят золотых луидоров, затем вернулся к бесчувственному, а вернее бездыханному, телу Леона Ришара и яростно пнул его ногой.
Низкая месть труса!
Боско безусловно был человек незаурядный.
Этот парижанин без роду и племени, нахватавшийся понемногу отовсюду, побывавший во множестве переделок, будучи себе на уме, был на редкость сметлив.
По обличию и повадке простой бродяга, этот доморощенный философ, чтобы прожить худо-бедно, перепробовал множество экзотических наистраннейших, порой до неправдоподобия, профессий.
Ясное дело, он был вынужден якшаться со всяким городским отребьем, подонками, не соблюдающими в жизни ни правил, ни законов.
Отнюдь не понаслышке он знал, что порок торжествует, что преступление в этом мерзостном мире может быть делом почетным.
И примеров тому было предостаточно.
Сутенеры, убийцы, воры давали ему бесплатные уроки. Множество раз его пытались завербовать то в тот, то в этот клан. И никогда он не попадался ни на чей крючок.
Боско был органически чужд пороку, как некоторым людям в той же мере чужда добродетель.
Встречается иногда такая порядочность, вытравить которую не могут ни дурной пример, ни одиночество, ни нищета.
У Боско она доходила до такой степени, что он предпочитал приписывать себе вымышленные преступления, лишь бы получать тюремную пайку. Живя в мире негодяев, он потерял всякие иллюзии, если допустить, что они у него когда-либо были.
С раннего детства он стал недюжинным пронырой, познал всю изнанку жизни городского дна, в совершенстве владел арго — этим грубым, полным циничных образов языком, придуманным бандитами для собственного употребления.
Он знал всех сомнительных личностей, знал, какой из мошенников на чем специализируется.
Несмотря на то что он никогда не принимал участие в откровенных преступлениях, в преступном мире Боско терпели, так как знали его, если можно так выразиться, рыцарскую повадку; никому, никогда, ни при каких обстоятельствах он не сболтнул лишнего слова.
Мало того, что он не выдал ни одного воровского притона, которые волей-неволей вынужден был посещать, он умудрялся еще и оказывать их завсегдатаям некоторые мелкие услуги — что вы хотите, черт возьми, жизнь выставляет свои требования!
К тому же, «уважая» Боско, люди, стоящие вне закона, порой подкармливали его из милости, в то время как порядочные горожане игнорировали существование бедняги, спокойно давая ему помирать с голоду.
Таким образом подготовленный, Боско стал для Людовика Монтиньи бесценным помощником.
До сих пор студент не совершил ничего полезного для дела. Однако, когда у него появился соперник в лице барона де Валь-Пюизо, у Боско зародился довольно ловкий план.
Не говоря о своих намерениях студенту, он попросил у него немного денег.
Людовик дал ему сто франков и спросил:
— Этого довольно?
— Мне бы хватило и шестидесяти.
— Я сейчас при деньгах, так что бери, не стесняйся.
— Ладно. Вы только не беспокойтесь обо мне, я одну-две, ну, максимум три ночи не буду ночевать дома.
— Почему?
— Вы мне доверяете?
— Абсолютно доверяю.
— Тогда разрешите мне поступать так, как я найду нужным, и не расспрашивайте меня. Прошу у вас свободы для маневра, ибо могут обнаружиться нити, способные завести далеко, прямо-таки к черту на кулички.
— Но ведь ты можешь шею себе свернуть!
— Не велико горе! Да вы не бойтесь, патрон. Я бывал в переделках и почище и всегда выходил сухим из воды. До скорого!
В силу сложившихся обстоятельств Боско вновь облачился в лохмотья, в которых чувствовал себя как нельзя лучше. Важно удалившись, он вскоре оказался у особняка Березовых и, позвонив в дверь, спросил у швейцара адрес господина барона де Валь-Пюизо.
Швейцар окинул оборванца презрительным взглядом и поинтересовался, кому это понадобился адрес барона.
Боско с удовольствием выкинул бы перед ним какое-нибудь коленце в стиле парижского Гавроша[65], но, по здравому размышлению, решил, что надо сохранять серьезность, дабы не терять времени зря.
