Читатели поймутъ, что счастье, привалившее Геку и Тому, должно было произнести крайній переполохъ въ такомъ маленькомъ бѣдномъ поселкѣ, какъ С.-Питерсборгъ. Такая громадная сумма, вся наличными деньгами, казалась чѣмъ-то даже невѣроятнымъ. Всѣ толковали о ней, разсуждали, дивились, до тѣхъ поръ, пока разумъ нѣкоторыхъ обывателей не помутился подъ такимъ вреднымъ напряженіемъ. Всѣ «заколдованные» дома въ самомъ Питерсборгѣ и сосѣднихъ мѣстечкахъ были обысканы, разобраны по дощечкамъ, подрыты подъ фундаментъ, ради надежды найти въ нихъ кладъ. И занимались этимъ не дѣти, но взрослые, степенные, неувлекающіеся люди; по крайней мѣрѣ, нѣкоторые изъ нихъ. Гдѣ бы ни появлялись Томъ и Гекъ, за ними ухаживали, хвалили ихъ и глазѣли на нихъ. Оба они что-то не помнили, чтобы ихъ мнѣнія имѣли какой-нибудь вѣсъ до сихъ поръ, а теперь всѣ ихъ слова запоминались и повторялись; все, что они ни дѣлали, выходило очень замѣчательнымъ почему-то; повидимому, они совершенно утратили способность дѣлать или говорить незамѣтныя вещи, и даже все ихъ прошлое было взвѣшено и въ немъ открылись черты поразительнѣйшей оригинальности. Мѣстная газета напечатала у себя біографіи обоихъ мальчиковъ.
Вдова Дугласъ помѣстила деньги Гека въ шестипроцентныя бумаги, а судья Татшеръ, по просьбѣ тети Полли, сдѣлалъ тоже самое и для Тома. Каждый изъ мальчиковъ обладалъ теперь просто изумительнымъ доходомъ: по доллару на каждый будничный день въ году, и на половину изъ воскресеній. Это выходило равно то, что получалъ самъ пасторъ, — вѣрнѣе сказать, то, на что онъ разсчитывалъ, потому что ему никогда не удавалось собрать всю сумму сполна. А въ это старое, безхитростное время, за долларъ съ четвертью въ недѣлю, брались содержать мальчика, поить, кормить его, — пожалуй, еще одѣвать и обмывать.
Судья Татшеръ былъ высокаго мнѣнія о Томѣ. Онъ говорилъ, что не всякій мальчикъ высвободилъ бы Бекки изъ пещеры. А когда дѣвочка, подъ величайшимъ секретомъ, разсказала отцу, какъ Томъ перенесъ за нее розги въ школѣ, судья былъ видимо тронутъ, а когда она стала умолять его не осуждать Тома за то, что онъ такъ страшно солгалъ съ цѣлью отвлечь наказаніе съ ея плечъ на свои, судья сказалъ съ задушевнымъ порывомъ, что это была благородная, великодушная, возвышенная ложь, — такая ложь, которая могла гордо поднять голову и шествовать въ исторіи на ряду съ знаменитою «Истиною о топорѣ» Джорджа Уашингтона! Бекки думалось, что ея отецъ никогда еще не казался ей такимъ рослымъ и такимъ величественнымъ, какъ въ эту минуту, когда онъ произнесъ эти слова, шагая по комнатѣ и топнувъ ногою. Она тотчасъ же побѣжала передать это Тому.
Судья Татшеръ надѣялся, что изъ Тома выйдетъ великій юристъ и тоже великій воинъ. Онъ обѣщалъ постараться объ опредѣленіи мальчика въ національную военную академію, изъ которой онъ могъ бы потомъ поступить въ лучшую изъ школъ юриспруденціи въ Штатахъ, такъ что онъ подготовился бы для каждаго изъ этихъ поприщъ, или же для обоихъ за-разъ.
Богатство Гека Финна, да еще при томъ обстоятельствѣ, что онъ находился подъ покровительствомъ вдовы Дугласъ, открыло передъ нимъ двери общества, — вѣрнѣе сказать, втащило, втолкнуло его туда, — и его мученія стали ему, наконецъ, нестерпимы. Прислуга мистриссъ Дугласъ наблюдала за его чистоплотностью, причесывала его, обчищала, укладывала на ночь въ противныя простыни, на которыхъ не было ни малѣйшаго пятнышка, такъ что нечего было прижать себѣ къ сердцу и назвать своимъ, роднымъ. Надо было ѣсть съ помощью ножа и вилки, употреблять салфетки, чашку, тарелку; учиться по книгѣ, ходить въ церковь, говорить такъ прилично, что скучно и ротъ открывать! Вообще, куда ни повертывался Гекъ, всюду ставила передъ нимъ заставы и препятствія цивилизація, всюду опутывала она его по рукамъ и ногамъ. Онъ твердо выносилъ эти испытанія въ продолженіи трехъ недѣль, но пропалъ безъ вѣсти въ одно прекрасное утро. Мистриссъ Дугласъ розыскивала его повсюду цѣлыя сутки. Всѣ жители были глубоко озабочены; они обшарили каждый уголокъ, искали трупа въ рѣкѣ. На третій день по утру, Томъ Соуеръ отправился очень разумно къ пустымъ бочкамъ, валявшимся за старою, заброшенной бойней, и нашелъ тутъ бѣглеца. Гекъ спалъ здѣсь, только что позавтракавъ кое-какими крадеными кусочками и объѣдками, и предавался теперь отдохновенію, лежа рядомъ съ своею трубкою. Онъ былъ не умытъ, не чесанъ и облаченъ въ тѣ старыя лохмотья, которыя придавали ему такую живописность въ былые дни свободы и счастья. Томъ растолкалъ его, объяснилъ ему, сколько онъ надѣлалъ тревоги, и убѣждалъ его воротиться. Лицо Гека утратило тотчасъ свое довольное выраженіе и подернулось грустью. Онъ произнесъ:
