— Это мне решать, кто что любит. Мы будем пить шампанское, а вы, женщина, извольте слушаться и повиноваться. И в самом деле, от равноправия один разброд и неразбериха. Шампанского и шоколада! — Хасан так громко говорил, что его услышали и за соседними столиками.
— Ты переигрываешь, Хасан! — предостерегла Галя.
— О женщина, вы позволили себе сделать мне замечание! — нахмурил брови Хасан.
— Успокойся, Хасан. Мы же говорим о правах мужчин и женщин в семейном плане.
— Я это понимаю в более широком э... аспекте. А вы возьмите ваш бокал и радуйтесь жизни. Я добр, щедр, великодушен. Пользуйтесь этим.
— О мой повелитель, я рада принять бокал из вашей сильной руки, — шепнула Галя.
— Так бы и давно, — сурово ответил Хасан. — Ну что, получается!
— Мне даже стало страшновато.
— Ну вот, опять не угодил...
Косые лучи солнца освещают узкие улицы старого города. Прогромыхал очередной трамвай. На остановке остался только юноша с цветами в руках. Он держит цветы почему-то за спиной и с гордым видом вышагивает по площадке, поглядывая на часы — то на свои, то на те, которые висят на металлическом столбе... Но она не пришла — прибежала. Вся — сиянье, радость, юное ликование и стремление объясниться по поводу опоздания. Но юноша не слышит ее. Он неловко вручает цветы, и от былой мрачности — ни следа.
Хасан и Галя пошли по тенистой аллее. Потом свернули на уютную и тихую площадку, в глубине которой стоял бронзовый бюст мятежного поэта. Хасан здесь бывал и раньше. И каждый раз гордый лик поэта виделся ему как-то по-новому.
В стороне от людской суеты, в тени могучих деревьев Лермонтов казался порой задумчиво-грустным, порой мечтательно-нежным. Взгляд его был устремлен туда, «где за тучей белеет гора», в сторону вершинных снегов, воспетых им, одушевленных поэтическим словом человека, родившегося вдали от гор Кавказа.
продекламировала Галя, не отводя взгляда от человека, который так полюбил ее родину и гордо встретил смерть на земле ее предков.
— Как живой, — прошептала Галя. — Кажется, я слышу его голос. Он печален...
— Скорее гневен, — Хасан видел, как закатные лучи коснулись широкого лба поэта, и лицо Лермонтова приобрело уже иной вид.
— Ну что ему стоило в тот страшный вечер сказать Мартынову: «Нет, не буду стреляться. Я так молод и еще так много предстоит сделать».
— Нет, не мог он этого сказать. Это был бы уже другой Лермонтов. Совсем другой...
«В небесах торжественно и чудно...» А роковая пуля в пистолете Мартынова уже наготове...
«Спит луна в сиянье голубом...» А гордую грудь поэта заливает кровь его мятежного сердца...
Хасан и Галя шли молча. И все казалось им в небесах торжественным и чудным. Поэт подарил им небеса именно такими. А вскоре и «звезда с звездою» заговорила...
Машук, эта гигантская зеленая пирамида, в вечернем небе казался огромным медведем, который после суетного дня, наконец, прилег отдохнуть. То там, то здесь на его склонах загорались огни. А первой вспыхнула звездочка света на самой его вершине.
Маршрутный автобус, натужно ворча, преодолел подъем, и вдали показалась фиолетовая гряда Главного Кавказского хребта.
Галя положила голову Хасану на плечо. А он беззвучно целовал ее волосы. Он был счастлив. Его сильное плечо было опорой для той, которую он любил, без которой он уже никак не представлял своей жизни, своего высокого счастья.
— Здравствуй, солнцеподобная, ликом своим лучезарным ослепляющая несчастных правоверных! Как поживаешь, хранительница порядка и очередности в священном директорском предбаннике? — приветствовал Хасан секретаршу директора совхоза, «дяди Хамзата». — Э, да ты, я вижу, успела отчекрыжить свои медовые косы, некогда помутившие мой ум...
— Спасибо, юноша, но твои слащавые комплименты, как всегда, начинаются с халвы и так несносно заканчиваются перекисшим тузлуком, — отвечала «солнцеподобная». — Но я на тебя, сам знаешь, не могу обидеться. Грех на таких обижаться.
— Постой-постой, луноликая, ты очень хорошо сделала, укоротив свои тяжеленные, хотя и очаровательные косы. Просто замечательно! Я вижу перед собой, правоверные, саму Одри Хёнберн в кавказском исполнении...
— Ну хорошо-хорошо, — сказала секретарша, обозревая только что накрашенные ногти. Затем встала и отвесила Хасану церемонный поклон, подняв на него взор черных с поволокой глаз, похожих на глаза годовалого теленка. — А ты, Хасанчик, уже того, возмужал, в плечах раздался, стал настоящим джигитом, клянусь единственным братом. Ты ли это, бывший Хасанчик, тот самый, подобный некогда недожаренному лакуму?
— Это ты, сестрица, конечно, загнула. Никогда я таким не был. Но я не обижаюсь на тебя. Грех на таких обижаться.
