Речь Мории в первой части внешне как бы построена на софистической подмене абстрактного отрицания конкретной положительной противоположностью. Страсти не есть разум, желание не есть разум, счастье-не то, что разум, следовательно, все это - нечто неразумное, то есть Глупость (по приему "не белое, следовательно - черное"). Мория здесь пародирует софистику схоластических аргументации. Глупость, поверив "тупому чурбану", "некоему мраморному подобию человека", что он и есть подлинный мудрец, а вся жизнь человеческая-не что иное, как забава Глупости (гл. XXVII), попадает в заколдованный круг известного софизма о критянине, который утверждал, что все жители Крита - лгуны. Через 100 лет эта ситуация повторится в первой сцене шекспировского "Макбета", где ведьмы выкрикивают: "Прекрасное - это гнусное, гнусное - прекрасное" (трагический аспект той же мысли Эразма о страстях, царящих над человеком). Доверие к пессимистической "мудрости" и здесь и там подорвано уже самым рангом этих прокуроров человеческой жизни. Чтобы вырваться из заколдованного круга, надо отбросить исходный тезис, где "мудрость" противопоставляет себя "неразумной" жизни.
Мория первой части - это сама Природа, которой нет нужды доказывать свою правоту "крокодилитами, соритами, рогатыми силлогизмами" и прочими "диалектическими хитросплетениями" (гл. XIX). Не категориям логики, а желанию люди обязаны своим рождением - желанию "делать детей" (гл. XI). Желанию быть счастливыми люди обязаны любовью, дружбой, миром в семье и обществе. Воинственная угрюмая "мудрость", которую посрамляет красноречивая Мория,- это псевдорацнонализм средневековой схоластики, где рассудок, поставленный на службу вере, педантически разработал сложнейшую систему регламентации и норм поведения. Аскетическому рассудку дряхлеющего средневековья, старческой скудеющей мудрости опекунов жизни, почтенных докторов теологии противостоит Мория - новый принцип Природы, выдвинутый гуманизмом Возрождения. Этот принцип отражал прилив жизненных сил в европейском обществе в момент рождения новой буржуазной эры.
Жизнерадостная философия речи Мории часто вызывает в памяти раннюю ренессансную новеллистику, комические ситуации которой как бы обобщены в сентенциях Глупости. Но еще ближе к Эразму (в особенности своим тоном) роман Рабле. И как в "Гаргантюа и Пантагрюэле" "вино" и "знание", физическое и духовное, - неразрывны, как две стороны одного и того же, так и у Эразма наслаждение и мудрость идут рука об руку. Похвала Глупости - это похвала разуму жизни. Чувственное начало природы и мудрость не противостоят друг другу в цельной гуманистической мысли Возрождения. Стихийно-материалистическое чувство жизни уже преодолевает христианский аскетический дуализм схоластики. Но, далекое от законченной систематизации, оно еще не пришло к тому односторонне рассудочному и абстрактному пониманию жизни, отвергающему свободные и яркие краски, о котором говорят Маркс и Энгельс, характеризуя в лице Гоббса материализм XVII века, как "враждебный человеку" [Маркс и Энгельс, Сочинения, Издание второе, т. 2, М... 1955, стр. 143].
Наоборот, Мория Эразма - субстанция жизни в первой части речи благоприятна для счастья, снисходительна и "на всех смертных равно изливает свои благодеяния". Она, как материя Бэкона, "улыбается своим поэтическим чувственным блеском всему человеку" [Там же].
Как в философии Бэкона "чувства непогрешимы и составляют источник всякого знания", а подлинная мудрость ограничивает себя "применением рационального метода к чувственным данным", так и у Эразма чувства, порождения Мории, - страсти и волнения (то, что бэкон называет "стремлением", "жизненным духом") направляют, служат хлыстом и шпорами доблести и побуждают человека ко всякому доброму делу (гл. XXX).
