— Наивняк ты, — брезгливо сказал Неваляйкин. — Изданий никогда не бывает много. Особенно для автора! Кроме того, тут есть стимулирующие нюансики: просто издание — это одно, а вот избранное — это уже совсем другая категория, тут все идет как новое. До трех томов. А если четыре тома и более — это уже третья, наивысшая категория, и называется такое издание Собранием сочинений. А отсюда опять же и наивысший стимул, — он посучил большим и указательным пальцем, — усёк?
— Усёк, товарищ профессор. А не боишься? Время наступило — критиковать стали. Ты ведь много нахалтурил.
— Мне-то чего бояться? — спокойно пожал плечами Неваляйкин. — Наоборот, я рад приходу этого времени! Я ждал его! Я ведь жертва тех времен. Почему я халтурил? Да потому, что другие, те, надо мной, были еще большие халтурщики. Пора, давно пора сказать народу правду. Это же надо — сколько голых королей наплодилось! — С каждым словом Неваляйкин распалялся все больше. — Я вот как раз в своей статье говорю об этом, — указал он на зелененькую полиэтиленовую папочку. — Называю вещи прямо, своими именами, не взирая на лица, не взирая на чины и звания. Хватит безобразиями заниматься. С самого начал! — ткнул он пальцем в потолок. — А что? Пусть почешется. — Неваляйкин понизил голос до доверительного: — Понимаешь, сейчас важно быстро вскочить на коня. Вскочишь вовремя — будешь на коне! А, хорошо сказано? И я его оседлаю, будь уверен! Вот этой статьей. Она будет первой и потому станет сенсацией, а твой покорный слуга снова будет у всех на устах. По первому ряду пройдусь! Я этот рядочек так прополю, так прорежу, так пропахаю! Кого тяпочкой под корешок, кому секатором слишком разросшиеся веточки отсеку, а кого — мачете да по ребрам, по ребрам! Шороху будет! — Неваляйкин даже слюнку сглотнул, будто перед ним раскрыли банку любимых его анчоусов. — Этой своей статьей я убиваю сразу трех зайцев: первый заяц — мое имя снова всплывает на поверхность, притом громко, зримо, смело! Второй — я опережаю всякую любую критику в своей адрес. И, наконец, третий — никто после этого не посмеет принять против меня какие бы то ни было контрмеры, потому что это уже будет выглядеть, как месть за критику. Представляешь, сколько очков набираю? И эти очки станут, как надувные резиновые пузыри, удерживать меня на плаву. Да не просто на плаву, я окажусь в лодке с ярко раскрашенными парусами и с аршинными буквами на борту «ЭРАЗМ НЕВАЛЯЙКИН». Вот что значит — понять дух времени, вот что значит — поймать момент, использовать ситуацию! Я это прекрасно усёк и образно называю: «Вовремя вскочить на коня».
— А если этого твоего «троянского коня» не напечатают? Там ведь люди сидят, надо думать, с головами: знают, кто есть кто?
— Все равно я буду на коне! Я прочитаю эту статью на первом любом собрании, какое мне подвернется, и слух обо мне сразу пройдет по всей Руси великой. У нас это быстро делается — что касается распространения слухов! Хлебом других не корми — дай слушок. И я тебе скажу: эхо будет посильнее даже, чем от публикации. Но тут уже достанется и тем, кто не захотел печатать мою «лошадку». — Неваляйкин нежно погладил зеленую папочку.
— Ой, Эразм, смотри не промахнись. За гриву не схватишься, за хвост не цепляйся: лошадка может копытом все зубы выбить.
— Не боись! Все рассчитано, все обдумано. Следи за прессой!
А я смотрел на Неваляйкина и думал: «Неужели такое возможно? Ну, племя демагогов и приспособленцев! Неужели оно неистребимо?»
Фамусов: Что за комиссия, создатель…
Не прошло и недели после нашей последней встречи, как мне позвонил Неваляйкин:
— Свушай! Приходи тринадцатого в институт — буду защищаться.
— От кого? Выгоняют, что ли?
— Неуч, — хмыкнул Неваляйкин. — От оппонентов: докторскую защищаю.
— Число-то какое — не боишься?
— Число как раз мое, счастливое, нарочно подгонял под него. Приходи.
Я пришел. Пришел из любопытства: не верилось, что такое могло быть всерьез. Но увы! Неваляйкин воистину неутомим и, кажется, никогда не устанет удивлять нас многогранной своей активностью. Да, поверьте, — все было всамделишно! За столом президиума восседали ученые мужи — с лицами серьезными и сосредоточенными, у торца этого стола сидел виновник торжества — Неваляйкин Эразм Иванович, сидел невозмутимо спокойно, положив большие волосатые руки на пухлую папку. И в зале был народ, приглушенно гомонивший в ожидании интересного действа.
Когда предоставили слово диссертанту, Неваляйкин не спеша откинул гриву на плечи, потом прошелся по ней одной рукой, другой, взял папку и вальяжно проследовал к трибуне. Положив папку перед собой, он вцепился в края трибуны своими орангутаньими ручищами, покачал ее, словно пробовал на прочность (трибуна в ответ жалобно скрипнула), и, глядя прямо в зал, начал:
