Это эссе может показаться резким, запальчивым, почти непристойным. Но оно — всего лишь реакция на проповедь опасных иллюзий — будто искусство можно судить по каким-то иным, кроме эстетических, законам. Нельзя. Любой иной суд — кастрация искусства. Оскопленное, оно становится бесплодным…
Боже, как же оно дальше-то повернется? Ватикан, сообщили, разработает критерии «хорошего кино». Об этом давеча заявил представитель диоцеза Рима падре Марко Фибби.
Я не очень в курсе, что такое диоцез — должно быть, что-то важное и хорошее, — но мне нравится слово «падре». По мне, так оно еще лучше, чем «диоцез». При нем я сразу вспоминаю «Графа Монте-Кристо», аббата Фариа и так далее. Я вспоминаю аббата и думаю: а правильно ли его изобразил Дюма-пэр? Не исказил ли он его образ? (Все-таки аббат — лицо священное.) А если исказил, но образ, тем не менее, мне мил, не означает ли это, что я еретик? И как это вообще может быть: падре Фариа паче падре Марко?
С ума сойти!
Тем более, если мне известно, что прообраз моего любимца, другой, реальный Фариа, был одержим «месмеризмом». Да-да, он владел техникой гипноза. При этом боролся с португальскими оккупантами. И я не уверен, что он их не гипнотизировал! Все-таки середина 18-го века! Почему бы ему, в самом деле, было их не заклинать, как кобр! Не распускать их на ремни, не скатывать в бухты…
Тут ведь свои резоны.
Футбол, если верить энциклопедиям, «зачали» в 1863 году (отсюда: о Криштиано Роналдо, пошли Всевышний его шее, голове и обеим ногам загара и здоровья, газеты тогда еще писать не могли — ни английские, ни португальские). Жозе Сарамаго, нобелевский лауреат в области литературы, родился в 1922-м. Тоже, получается, накладка. Ибо Фариа умер в 1819-м. Каких португальцев, спрашивается, этот несчастный мог видеть? Только тех, что привезли его морем в Лиссабон. В кандалах! Привезли и бросили в тюрьму, из которой он, конечно же, бежал. А потом началось! Париж. Публикация книги о гипнозе. Подготовка заговора. Бастилия. Потом ее же, Бастилии, штурм. (Это вообще как-то не очень укладывается в мозгах: то он внутри, то он снаружи, но несется опять-таки внутрь, точнее — призывает к этому других.) Короче, побегав туда-сюда, он все же предпочел скончаться в застенках, этот загадочный Фариа! — ставший прообразом того, другого, Фариа, которого я так люблю и по поводу которого, однако, сомневаюсь: а правильно ли я, с точки зрения Ватикана, в данном случае поступаю?..
Между прочим, если вы будете в столице Гоа — Панаджи, возле старинного дворца XV века (где мне, схимнику унылой периферийной жизни, быть до сих пор не привелось), обязательно обратите внимание на необычный памятник — бронзовую фигуру священника в сутане, с простертыми над женщиной руками. Это — аббат Фариа. Он проводит сеанс гипноза. Что он учинит с бедной женщиной дальше, когда она под его пассами окончательно обмякнет, — одному Богу известно.
Нет, определенно: Фариа был еретик. Следовательно, и Дюма был тоже — еретик. Ergo: еретик и я. Какой ужас! Мы все, каждый по-своему (Дюма, сморкающийся мушкетерами, Дантесами и аббатами, разумеется, — особенно), мы все, повторяю, не посоветовались с Ватиканом!
Впрочем, еретик, скажу о себе, — это даже еще хорошо. При других обстоятельствах — благослови, Господь, тень того дня, когда они все же не наступили, хотя родители и хотели девочку, а это, видимо, по Фрейду что-то значит, — я бы мог стать ведьмой! Да, я мог бы в нее воплотиться, и тогда бы занимался тем, против чего в свое время ополчились почтенные инквизиторы Инститорис и Шпренгер, специалисты по экзорсизму. Не исключено, что я бы даже чародейственным образом лишал мужчин полового члена, так чтобы они не могли видеть его и чувствовали лишь гладкое тело (я цитировал это место из «Молота ведьм» в своей пьесе, но ее, увы, никто не ставит, и я уже начинаю думать: а не напрасно ли я, черт возьми, все это цитировал). Мне бы, пожалуй, было отвратительно заниматься упомянутым богомерзким делом (гладкое тело между ног — бр-р!..), но я был бы вынужден. Да! Раз уж я преступил, так сказать, то что ж теперь — теперь уж ничего не поделаешь. Как сказала Жанна д’Арк: «Гори оно все синим пламенем!..»
А ведь я мог бы написать какую-нибудь приличную книгу. Вызвать у людей оптимистическую тягу к вере. Но я — я в растерянности. Я не знаю, каковы они, критерии «хорошей книги». Ватикан их покамест не разработал, не утвердил и не огласил. Ну да, я догадываюсь, что «Код да Винчи» — книга не очень хорошая. Это понятно: про роботов, грудь которых хочется вскрыть, дабы имплантировать в нее хотя бы протез сердца, книги редко удаются. «Код да Винчи» — это, уж вы мне поверьте, про роботов. Хотя Ватикан осудил ее вовсе не за это. И не за это официально запретил снимать в римских церквях эпизоды для картины «Ангелы и демоны», приквела кэкранизированному «Коду да Винчи».
Короче, я в полной прострации. У меня была мысль сочинить историю Христа с относительно счастливым концом. Без тернового венца.