Вот тогда-то до него и донесся сдавленный стон. Шилов рванул на себя дверь, оттолкнул хозяина, вошел и увидел то, что хозяин пытался скрыть, приоткрывая дверь. На полу лежала женщина. Она была в изодранной рубашке в бурых пятнах крови; кровь виднелась на полу; ноги женщины были высоко открыты, длинные, тонкие, как у подростка, и он отвел от них глаза.
— Что вы с ней сделали?
Хозяин был молод, крепок, с таким нелегко будет справиться. Капитан потянулся к кобуре и расстегнул ее.
— То ест мо́я жона, — по-польски сказал хозяин хутора. — Быдло.
Капитан наклонился над женщиной и, перевернув ее, вздрогнул. Страшные синяки на ее лице разбухли, глаз не было видно, вместо них оказались черные щелочки. Он попытался приподнять женщину, та глухо застонала.
Шилов поднял женщину на руки и вынес из дома. Положил на скамейку. Вернулся, сорвал с постели одеяло — завернуть избитую, — и, как будто почувствовав недоброе, резко обернулся.
Удар топором пришелся мимо. Шилов ударил этого человека в лицо, но не сильно — тот успел отскочить и снова вскинул топор. На этот раз не удалось увернуться, удар по руке оказался точным, хотя метил-то хозяин, конечно, в голову.
Но третьего удара не последовало. Ворвался солдат и успел двинуть хозяина прикладом по затылку.
Обратно Шилов ехал на телеге. Тут же лежала завернутая в одеяло избитая женщина и корчился, хрипел, ругался по-литовски связанный хозяин хутора. Рука у Шилова болела так, что временами он терял сознание.
Он не помнил уже, как его привезли в волостной центр. Как накладывали швы. Очнулся — палата, парень с перевязанной головой на соседней койке.
— Где я?
— Да больница здешняя, — охотно объяснил парень. — Ничего, жить можно. Меня вот в черепушку бандиты грохнули. А вас, говорят, зарубить хотели? Уже приходил следователь, справлялся про вас.
— Женщина еще была… — хрипло сказал он.
— Видел я ее, в женском отделении лежит. Избита — страшное дело! Да вы поспите, поспите, товарищ капитан, сон все лечит…
Фамилию хозяина хутора капитан узнал от следователя — Скирмантас. Его привлекли к уголовной ответственности за зверское избиение жены и покушение на офицера Советской Армии.
Тот же следователь познакомил капитана с Дануте. Это было необходимо для следствия.
Отец не понимал, о чем следователь говорил с женщиной и почему вдруг она, заплакав, схватила его, Шилова, руку и, быстро нагнувшись, поцеловала ее.
— Ну, вот еще! — сказал Шилов. — Этого только недоставало. До чего же замордовали, оказывается, человека. Вы переведите ей, что у нас так не полагается.
Он сидел, красный от смущения.
Следователь перевел, и женщина поглядела на Шилова. Он словно бы впервые увидел ее глаза — серые, светящиеся изнутри.
Ну, а все остальное, обычно говаривал отец, оказалось делом времени и техники. И брал эти фотографии, в который раз мысленно возвращаясь к далеким и радостным временам.
Мать до сих пор так и не научилась правильно говорить по-русски. У нее был сильный литовский акцент, и поэтому она говорила медленно, как всегда говорят люди не на своем родном языке. С отцом они условились называть детей поочередно русскими и литовскими именами; вот так в семье оказались Дмитрий и Анеля, Нина и Пранас, Коля и Дануте-младшая.
Дмитрий знал и историю их любви, и то, чем отец был для матери все эти двадцать пять лет. После смерти отца она постарела враз. Светлые волосы стали пепельными. Она часами сидела у окна, и Дмитрий знал, почему — обычно она, с утра занятая хозяйством, присаживалась сюда около шести — в то время, когда отец возвращался с работы. Она привыкла видеть каждый день, как отец выходил из автобуса, поднимал голову и махал рукой…
О том, что теперь надо оставить институт, Шилов подумал не сразу, Анеля заявила, что по вечерам ее не будет дома.
— Ты хочешь заниматься не дома? — медленно, по обыкновению подбирая слова, спросила мать.
Анеля тряхнула своей рыжей гривой и сказала, что она нанялась на работу. Будет разносить вечернюю почту. И не надо никаких споров на эту тему.
Шилов неловко обнял сестру и ткнулся в ее щеку.
— Все правильно, сестренка, — сказал он. — Никаких споров. И я все-таки, хоть и не очень выдающийся, но сварщик. Так что проживем.
Сварке он научился в подшефном колхозе. Собственно, теорию-то он знал, как говорится, назубок, остальное же, выражаясь словами отца, было делом техники. В колхоз он впервые попал после первого курса, но тогда студенты копали картошку. Год спустя он укатил в «Путь Октября» уже на все каникулы. Ему нужно было заработать. Он приехал, и ему сказали: «Можешь варить? У нас некому. А в мастерских техника стоит, уборочная на носу…»
