Поклянись мне полностью

— Эта часть сейчас не имеет значения, какое это имеет отношение к нынешнему, Алек? — Вмешивается мой отец, прежде чем обиженный Алек успевает ему ответить, и он вздыхает с облегчением. В его глазах застыло затравленное выражение, и это заставляет меня задуматься, насколько хорошо я на самом деле знаю своего лучшего друга.

Что, черт возьми, с ним случилось, раз он зашел так далеко?

— Верно.… помнишь, как я позвонил тебе вчера и спросил, чем занимается Иззи по работе? — спрашивает он, и я киваю, все еще не понимая, к чему он клонит.

— Это потому, что я заметил подпись, используемую в системах безопасности на ее ноутбуке.

Что, черт возьми, это значит?

— Ты хочешь сказать, что Иззи, моя жена, занимается торговлей мясом? — Огрызаюсь я.

Господи Иисусе, блядь, это одно за другим. Она заслуживает какой-нибудь гребаной награды, потому что она действительно меня одурачила.

— Нет, Лука, твоя жена была моим партнером в их уничтожении последние два года, — заявляет он, и хотя я чертовски сбит с толку, я вздыхаю с облегчением, то, что она сделала со мной, достаточно плохо, но заниматься торговлей женщинами и детьми? У меня не было бы другого выбора, кроме как всадить ей пулю между глаз.

— Это еще не все… — Я снова перевожу взгляд на его лицо, и он выглядит огорченным тем, что собирается сказать. — Я взломал систему безопасности и перепроверил отправленные изображения и видеозапись… — продолжает он, объясняя, что все это было подстроено, чтобы изобличить Иззи, и я чувствую себя чертовски больным.

Я провел последние шесть гребаных дней, проклиная ее, хотя это, возможно, даже не правда, но это все равно не объясняет ее маленького бойфренда, которому я собираюсь всадить нож в член за то, что он прикасается к тому, что принадлежит мне. Может, я и не владею ее сердцем, как думал, но она все еще моя гребаная жена. Она носит мое имя, и именно мой член был погружен глубоко в нее каждую ночь на протяжении всей нашей шутки о браке.

— Итак, она невиновна в предательстве семьи, это не значит, что она не сбежала со своим любовником, — язвительно замечает Марко, впервые заговаривая и озвучивая то, о чем я думал, в то время как Энцо был на удивление тих на протяжении всего этого.

Алек трет глаза, он выглядит чертовски измученным, и я чувствую себя дерьмово, потому что для него это явно было тяжело, я действительно не знаю, что бы, черт возьми, я делал без него, если честно.

— Мужчина на видео был ее другом детства, Алесси Донетти.

— Невозможно, он мертв, — убежденно говорю я, но у меня начинают закрадываться сомнения. Неужели она солгала о его смерти, чтобы сбить меня с толку? Боль в ее голосе и глазах, когда она рассказывала мне о нем, проносится у меня в голове, и я внутренне качаю головой. Она просто опытная лгунья и манипулятор.

— Лука… Иззи знала, что ты отдашь мне ее ноутбук. Она прислала мне сообщение с просьбой прислать команду в Чикаго, чтобы остановить ринг, который там происходит, и… — он снова замолкает и наклоняется вперед, упираясь предплечьями в бедра и сцепляя руки вместе.

— И что? — Нетерпеливо спрашиваю я.

— Насколько я могу судить, Алесси и Антонио Бьянки инсценировали смерть Алесси, чтобы изолировать Иззи, чтобы, когда у него появится возможность предложить соглашение между вашими семьями, она почувствовала себя более одинокой и приняла это без борьбы. Бьянки занялся торговлей людьми, и я предполагаю, что ему нужна была ваша сделка, чтобы он мог отправлять грузы в штат и из него, не подвергаясь допросу.

— Значит, Иззи была в этом замешана все это время? Поэтому она ушла? — Спрашиваю я, пытаясь игнорировать боль в груди, которая не покидала меня с той секунды, как она ушла.

— Черт возьми, она не бросала тебя. Ее похитили. — Он бросает на меня сочувственный взгляд, и мир вокруг меня расплывается.

Ее похитили.

Ее, блядь, похитили. Похитили. Она, блядь, не ушла. И пока я заливал себя виски, думал обо всех способах, которыми планировал ее наказать. Она пережила черт знает что. Господи, блядь, Христе.

Где они ее держали? Что они с ней сделали? Они, блядь, ее пытали? Мысли о раненой и избитой Иззи всплывают у меня в голове, и мой желудок сжимается.

Я вскакиваю со стула и наклоняюсь над мусорным ведром как раз вовремя, чтобы опорожнить в него свой желудок. На этот раз, вместо того, чтобы подавлять боль от того, что Иззи ушла, я позволяю ей поглотить меня. Я позволяю всем эмоциям захлестнуть меня разом. Это, блядь, меньшее, чего я заслуживаю за то, что повернулся к ней спиной, когда она нуждалась во мне больше всего. За то, что не доверял ей, когда все, что она когда-либо делала, — это открывалась мне. Все, что она когда-либо делала, — это любила меня, а я бросил ее на растерзание волкам.