То был час, когда утро начинало настраивать свои инструменты. Вскоре крыша вселенной высохнет снова. В коридорах и комнатах домов уже загорелся свет. В туманном воздухе эти огни создавали атмосферу декорации. Какая-то полуобнаженная женщина открыла окно, потянулась в ночном воздухе, руками поправила волосы. Собака медленно поднялась с того места, где лежала, и подбежала к утренним прохожим. Но, едва приблизившись к ним, она передумала и побежала вдаль к стене мавзолея, за закрытыми окнами которого горели свечи. Молочник сидел со скрещенными ногами на бидонах, которые он привязал справа и слева к седлу своей лошади, и проехал мимо них. Издали послышался гудок машины.
Мюмтаз видел все это и постепенно менявшийся цвет неба. Но теперь он смотрел на все это по-другому. Его взгляд не был похож на то зрение, которым мы воспринимаем вещи повседневно. Это было больше похоже на поиск вещей в себе, чтобы видеть все в себе и как часть самого себя.
С деревьев во дворе мечети Шехзаде взлетела большая стая ворон. С резким криком и металлическим хлопаньем крыльев они пролетели над его головой. Запах свежего хлеба из открытой двери пекарни заполнил всю улицу. Рабочие, которые ремонтировали рельсы, теперь трудились перед мечетью. Ацетилен по-прежнему горел, до сих пор золотистый свет, как на полотнах Рембрандта, выхватывал из темноты лица, руки и тела, меняя их суть между тающим светом и поглощающей тьмой. Мюмтаз еще раз восхищенно посмотрел на движения этих рук и на сосредоточенность их лиц.
«Наш квартал», — подумал он. Все его детство прошло на этом проспекте и в окружавших его переулках. «Прожить всю жизнь в одном квартале, в доме, с теми же привычками и друзьями и умереть среди них…» Он никак бы не мог смириться с этими рамками, которые сам себе нарисовал. В общем, он был не в состоянии продолжить ни одну мысль. Вещи и их бытие присутствовали в нем сами по себе. Они производили мысль, короткую, как отблеск, а затем другие занимали их место. Он почувствовал тоску человека, заблудившегося в лабиринте мыслей, какими бы они ни были жестокими.
Когда он проходил через Везнеджилер, то заметил, что небо стало немного ярче. Когда он пришел в Баязид, началось движение на террасах кафе. Стулья все еще стояли один на другом, однако ревностные официанты уже поставили несколько столов для утренних посетителей. Один из них, увидев Мюмтаза, явно обрадовался:
— Пожалуйте, Мюмтаз-бей, чай сейчас заварится.
Но это внезапно напомнило Мюмтазу утро перед экзаменом и не вызвало у него никакой радости. Он махнул рукой, будто очень занят. Голоса утренних прохожих, которые шли по той стороне проспекта в Аксарай, продавцов газет, бубликов-
Ставни дежурной аптеки были все еще закрыты. Какая-то женщина била кулаком по ставням, то и дело вставая на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь через небольшую щель. В руке она сжимала изрядно скомканный рецепт. Она выглядела нищей и усталой.
То и дело она повторяла: «О Аллах!» — а затем снова вставала на цыпочки, и пыталась заглянуть внутрь.
Наконец, аптекарь пришел, Мюмтаз с женщиной одновременно протянули рецепты. Мюмтаз купил нужные лекарства. Все это он делал в большой спешке, как человек, который не хочет потерять ни секунды.
На самом деле так и было. Та его часть, которая сознавала ответственность за то, что он должен принести лекарство, бодрствовала. Она не терялась. В то же время все его сознание требовало сна, его шатало между этими двумя состояниями; вселенная превратилась в странный механизм, части которого невозможно было удержать в поле зрения; едва сосредоточившись, он тут же терял их. «Что со мной?» — подумал он еще раз. Определенно между ним и миром была некая завеса, о существовании которой он до настоящего момента не подозревал. Прозрачная и ясная, она отделяла его от мира.
