— А я и не сваливаю. Я о том говорю, что люди мало прислушиваются друг к другу, не хотят понять, и трещина растет… Надо больше говорить, не молчать. Не надо таить свою обиду. Я вот и Диме об этом же толкую, — повернулась она к Бурову-младшему. — А он спрячется в себя, как улитка в раковину, да еще и иглы выпустит — не подходи к нему.
— Где ты видела улитку с иглами? — усмехнулся Димка, и Матвеич увидел в его вымученной улыбке многое.
«Подсобить ребятам… И не только участливым словом, а и действием. Это должны бы сделать родители. Только они знают своих детей. Но где там, вдруг между ними вырастает невидимая стена, и никак не преодолеешь ее, не разрушишь! Откуда она берется, неведомо…»
Иван Матвеевич видел, как сердито и в то же время жалко сдвинулись к переносице густые брови Димки, как трогательно дрогнули складки у крепкого буровского рта, и ему показалось, что он понимает тревожные мысли этого парня. Ничего здесь непреодолимого нет, просто людям нужно быть внимательнее друг к другу. «Давайте будем, будем, будем почеловечнее с людьми». Эти стихи-заклинание Митрошин много лет назад услышал от Степана Пахомова, они, как крик обреченного, застряли в его памяти. Видно, допекли человека, коль взвыл. Вот и Димка только что не кричит, а глаза, злые и жалкие, молят о том же: почеловечнее, почеловечнее с людьми.
— Когда шагнул за двадцать, надо быть уже мудрее, — как можно мягче начал Матвеич. Но Димка неожиданно вспыхнул, как порох.
— Знаю, Гайдар в шестнадцать лет командовал полком… Лермонтов, Писарев, Жанна д’Арк в свои годы успели сделать многое. Кто еще? Надоело! — Он даже вскочил из-за стола и рванулся было из беседки, но Римма остановила его взглядом, и Митрошин понял, что эта девушка имеет над Димкой особую власть, которая дается человеку не только любовью.
И все же эта вспышка огорчила Ивана Матвеевича. Не знает он молодых, не знает… Римма удержала Димку, а то бы он наговорил такого и был бы прав. Нельзя человеку в душу сапогом, нельзя… А как можно? Кто знает?
Митрошин тоже поднялся из-за стола и бросил:
— Идем смотреть твоего коня!
По дачному поселку шли молча. Даже говорливая Римма притихла, только настороженно поворачивала свою неспокойную головку на длинной шее да зорко поглядывала на Ивана Матвеевича, на Димку, готовая в любую минуту погасить спор, если тот возникнет опять.
— Ты вот обижаешься, — начал Митрошин, когда они вошли во двор дачи Буровых. — А ведь я ворчу по делу. Тебе жизнь свою в порядок приводить, не мне. Моя уже кончилась… Тебе все самому надо…
— Вы, Иван Матвеевич, были когда-нибудь молодым? — вдруг замедлил шаг Димка, и лицо его опять недобро вспыхнуло. Римма поспешно подошла к нему, но он хмуро отвернулся и отвел руку от ее цепких пальцев.
— Я знаю, что ты хочешь сказать, — спокойно продолжал Митрошин и, шагнув к обшарпанному Димкиному «Москвичу», вздыбил капот. — Хочешь спросить: неужели и в молодости вот таким же нудным святошей был? А ведь я и сейчас не святоша, а тогда и подавно им не был. А вот нудный — да. Однако старики все нудные. Это возрастное… и ты потерпи уж. — Иван Матвеевич замер над мотором, отведя руки за спину. Сейчас он доверял только глазам: пусть они определят болезнь этого «коня». Стоял долго, не двигаясь, смотрел под капот, и Димке показалось, что старик забыл о начатом разговоре. Но вот Иван Матвеевич распрямил костлявую спину, и Димка увидел, что он ничего не забыл, лишь переводил от боли дыхание.
— Не святоша я, Димка. Не святоша… Но, как у меня жизнь складывается, всегда интересовался. Для этого много и знать-то не нужно. Только помни, что живешь не чьей-то, а своей собственной, тебе данной жизнью… — Иван Матвеевич опять склонился над мотором и, не поднимая головы, спросил: — Сам, что ли, в карбюраторе ковырялся?
— Так переполняет же… — отозвался Димка.
— Давай сумку с инструментом! — приказал Митрошин и, сокрушенно вздохнув над разбитым Димкиным «Москвичом», а может, над сумбурной жизнью его хозяина, умолк.
Димка, угадывая желания Ивана Матвеевича, расторопно протягивал нужные ему ключи, стараясь подавить в себе протест, но сдержаться не мог. Его сейчас раздражало все: и этот разговор, происходящий в присутствии Риммы, и ее готовность защищать его, Димку, хотя он знал свою неправоту и в защите не нуждался… Да, он был не прав. Сейчас. Но не всегда, а почему-то давно повелось, давно установились его неправота и правота других: матери, отца, Стася, а теперь вот и Риммы, и ему только и осталось злиться, выходить из себя, всех слушать, соглашаться. Но когда не было мочи ни слушать, ни соглашаться, он говорил: «Ну и пусть, пусть, я буду плохой!» — и принимался за старое — не являлся по два-три дня домой, буйствовал в пьяной компании с ребятами из общаги, со злостью повторяя: «Чем хуже, тем лучше».
Димке не хотелось опять затевать спор, но его будто кто дернул за язык, и он, повернувшись к Римме, как бы безмолвно бросил ей приказ отойти. Сдерживая в себе дрожь, сказал:
