— Да, — продолжала Кира. — Да. Никаких ограждений, никаких заборов, только эта надпись на лесной тропке к пляжу, и все знают, что здесь царство свободного тела. Я не видела более целомудренных людей, чем на этом пляже. Родители купаются с детьми, девушки и юноши лежат на песке рядом, ведут светские и деловые разговоры. Сюда может зайти каждый, но только в том же костюме, что и все. Мне знающие люди рассказывали, что только в первые минуты чувствуешь себя действительно как-то неловко и стесненно, но это только сначала, потом, говорят, быстро адаптируешься. Никому нет дела до твоей наготы.
— Ну и что? — все еще не понимая смысла начатого разговора, спросил Буров. — В наших деревнях раньше мылись в банях семьями. В реках и прудах купались тоже… Я еще застал… Кое-где сохранилось это и сейчас.
— А что же произошло? — спросила Кира.
— Изменилась среда существования, — шутливо пожал плечами Буров. — И люди не захотели уподобляться мамонтам.
— Нет! — прервала Кира. — Сместилось в человеке понятие стыда. Раньше дурно мыслить было так же грешно, как и дурно поступать. Теперь нет.
— Хочешь сказать, — опять настороженно отозвался Буров, — отменили бога, и не перед кем стало держать ответ?
— Бога на небе может и не быть. В человеке он обязателен… Вот что главное. Люди изгнали стыд из себя и переместили его туда, где стыда не должно быть.
— Что-то уж очень мудрено выражаешься!
— А вы, генеральный директор, напрягите свои извилины и не бойтесь, что они у вас распрямятся. Дело не в том, в каких одеждах человек, а какие у него помыслы и дела. По ним надо мерить людей. Что они могут переступить, а что, хоть зарежь, не сделают. Юная пара лежит на пляже, они говорят о самом высоком и чистом на свете, о любви. И только.
— А если появится потребность в другом? Ведь лежат-то молодые и здоровые? — не скрывая иронии, спросил Буров.
— Если появится, то сдержат себя, — продолжала серьезно Кира. — Они же люди, не животные. А потом вы путаете любовь и любовь. Есть любовь от сердца, существа человека, а есть от тела, любовь-спорт…
— Еще новость: любовь-спорт!
— Не все, что мы не знаем, новость.
— Возможно, но все же, как быть простому смертному, кто не ведает этих тонкостей?
— Просто быть человеком, — отрезала Кира. — Во всех ситуациях не терять человеческого облика. Все должно быть просто, без ханжества и вранья, которые, как короста, разъедают нас… И не надо путать…
— Нет, это вы… все запутали. Придумали какие-то две любви. А она одна. Или она есть, или ее нет.
— Да, вы правы, большая любовь так же, как и талант, — редкость. И правильно вы говорите: или она есть, или ее нет.
Мария Павловна Бурова ждала старшего сына с таким нетерпением и с такой надеждой, будто от этого зависела вся ее жизнь. Она так и считала: появится рассудительный Стась, и в доме все станет на свои места. Он конечно же образумит отбившегося от рук Димку, смягчит и успокоит мужа. Последнее время с ним происходит что-то неладное: нервничает, грубит. Приедет Стась, и в их доме установится мир и понимание, какие были всегда, когда дети жили с ними и она знала каждый их шаг и мысли.
Как хорошо и покойно было в той тесной, старой квартире, как там весело звенела жизнь! Она и сейчас будто слышит счастливые голоса своих «мужиков»: горластого и неуемного Димки и спокойного и рассудительного Стася, шутки и постоянные розыгрыши мужа, свое незлое, больше для порядка, чем для острастки, покрикивание на них. Господи, как было хорошо в заводском поселке, а как перебрались в эти хоромы, так все поломалось, все развеялось прахом. Стась уехал в Москву, Димка начал откалывать коленца: то ему учеба надоела и он захотел самостоятельности, то, видите ли, из кожи вон — в армию рванулся — «проверить себя на излом»… Далась ему эта армия… А на мужа навалилась сумасшедшая работа: и институт, и завод, и объединение — все это оторвало его от семьи и дома, как осенний лист ветром. И она в одиночку ринулась спасать то, что столько лет лепила и пестовала своими руками.
Квартира большая: ребятам по комнате, спальня, гостиная, хоть на коне гарцуй… Взялась перестраивать: ставить в ванной чешскую сантехнику, голубую плитку, переклеивать по своему вкусу обои… Муж ругался, кричал: «Зачем в новой квартире затевать ремонт?» А она настояла. Все так делают. Ну как без чешской сантехники и югославских обоев?
Квартиру сделала как игрушку. Влезла в долги, купила хорошую мебель: белую итальянскую спальню и румынскую столовую, в комнаты ребятам — диваны с креслами на колесиках и книжные стенки с художественным стеклом. Сколько она сил и нервов на эту квартиру истратила, а жить в ней оказалось некому! Ходит вечерами одна из комнаты в комнату, зажигает да гасит свет. Одна-одинешенька — хоть удавись…
Развалилась семья. И началось это с тех пор, как уехал из дома Стась. Выпало одно звено, распалась цепь. Значит, звено было главное. Стась ведь умница и может понять все…
