Он повернулся и быстро зашагал в глубь липовой аллеи. Стась в нерешительности постоял и рванулся вслед за братом. Догнал он его у самой троллейбусной остановки. Вита видела, как они отошли в сторону и стали говорить. Сначала спокойно, а потом возбужденно. Был момент, когда она хотела броситься к братьям, ей показалось, что вот-вот вспыхнет новый скандал, но все обошлось: у кого-то хватило благоразумия.
Вита и не пыталась расслышать их разговор: они были далеко. Она старалась определить, о чем говорят братья. Впрочем, как она видела, больше говорил Стась, а Димка или молчал, или коротко кивал головой. Но вот заговорил и он, и Стась миролюбиво положил брату левую руку на плечо, а правой сжал кисть Димкиной руки.
У Виты отлегло от сердца. Братья заключали мир — так она расценила эту сцену. Она не видела лица Стася: он стоял к ней спиной, а Димкино, обращенное к ней, было сумрачно, и вся его фигура казалась вялой, поникшей, так не похожей на статную, энергичную фигуру брата. Он расслабленно держал руку Стася и что-то говорил. «Видно, обещает, — грустно подумала Вита. — Обещал он уже много… только бы сдержал слово».
Стась вернулся и долго молчал, потом сказал — скорее для себя, чем для Виты:
— Если он Буров, то выпутается. И все будет в порядке… А если слюнтяй, если не Буров, то и жалеть не о чем.
Желваки на его лице напряглись, широкие брови сдвинулись к переносице, Вита испуганно затихла.
— Я тоже не хочу домой, — сказала она и направилась к парку.
Стась побрел за женой неохотно, с какой-то обреченной покорностью почти так же, как только что шел за братом, когда тот припустился к пивному ларьку. Присели на лавку под кроной громадины дуба. Стась, запрокинув голову, долго смотрел сквозь шатер его ветвей на высокое, стынущее в пронзительной голубизне небо, а потом в раздумье проговорил:
— Может, лечить его? А вдруг сам не выкарабкается?.. Сегодня же скажу матери и отцу. Все-таки надо что-то делать.
— Уже решил? — насмешливо спросила Вита. — Только у Димки забыл спросить. Согласится ли он?
— А чего ждать? — Стась раздраженно взглянул на жену, будто она во всем была виновата. — Скажи, если ты такая умная. Погибает парень, разве не видишь? — И он повернулся к ней, ожидая ответа.
— Я не знаю, что делать. Но если ты еще раз при мне дашь волю рукам, я тебе не жена.
— Это наше дело, и ты тут ничего не поймешь.
— И понимать не собираюсь! Сказала тебе и повторять больше не буду.
— Ладно, не пугай… Лучше в своей жизни разберись.
— Я разобралась уже.
Замолчали, но каждый готов был тут же взорваться. Стася злило непонятное упрямство Виты. Неужели она не видит, что Димку сейчас не защищать надо (хватит, дозащищались!), а спасать. Спасать, как на пожаре… Броситься в огонь, а не сюсюкать. Время уговоров прошло, нужны действия. Пусть и он поймет, что в жизни наступают такие моменты, когда за словами следуют поступки. Вита еще не знает жизни: воспиталась под маменькиным крылышком. Но так не проживешь. Поймет и она…
А Вита в это время думала о другом. Почему ее муж такой жестокий? Что с ним произошло здесь? Ведь он таким не был. А может, она просто не знала его? Видно, только дома люди становятся самими собой… Как у него рука поднялась бить человека по лицу? Дикость! Можно ли простить такое? Она ведь никогда не забудет об этом… А какое у него было лицо, когда он кричал! Он и ее мог ударить… Да что же он за человек? Столько прожили, а на поверку выходит, не знают друг друга.
Чем больше распаляла себя Вита, тем ужаснее и непоправимее казалось ей происшедшее, и уже куда-то стало отступать несчастье, постигшее Димку, выплывала ее собственная жизнь: неустроенное настоящее и неопределенное будущее. «Куда ты поедешь? — вспомнился ей голос матери. — Рай в шалаше для таких, как ты, быстро превращается в ад». Если бы мама знала, что рая никакого нет, а есть пугающая неизвестность!
Стась что-то спросил, но Вита не слышала, и он уже будто для себя повторил:
— Кто эта девица? Мать о ней без содрогания говорить не может… А отец сказал, что нормальная девушка.
— Матерям редко нравятся невесты их сыновей. Сыновья у них всегда принцы, а невесты — золушки.
— Ты же понравилась, — обрадовался Стась, что Вита вдруг отозвалась.
— Это еще неизвестно. Первое впечатление обманчиво.
— Мать у нас умная и добрая. Это у них с Димкой наперекосяк пошло. Виновата не мать, а отец. Он Димке многое позволял. Как мать тогда не хотела, чтобы Димка шел в ПТУ! Но отец не поддержал ее. А после ПТУ? Ему ведь можно было в институт. Он у нас не дурак. Так нет, и тут заупрямился. А отец опять встал на его сторону: «Он взрослый, сам все понимает». Вот так и пошло, поехало. Среда, в которой человек живет, тоже для него не последнее. Попади он в институт, и все пошло бы по-другому. А теперь и отец, видно, кается, да поздно. Вон что он вытворяет.
— Вытворяет не только он.
Стась смотрел на жену, не понимая, о чем она говорит, а когда догадался, что речь о нем, обиженно опустил голову.
— Ты думаешь сердцем, а надо головой. Добром не все лечат.
