Надрывно ударили гитары с бубнами, и тонко заплакали скрипки. Их тоскливую мелодию подхватили сначала чистые женские голоса, а потом и низкие мужские. Зал замер. Пахомов видел, что теперь почти все столики были заняты, но никто не разговаривал. Все сидели, повернувшись лицами к освещенной эстраде, где, как костер на ветру, разгоралась песня. Лицо Бурова напряглось, грузный торс навис над столом и застыл в неудобной позе. Песня все росла и росла в водовороте разгорающейся страсти.
Еще не смолкла первая протяжная и раздольная песня, от которой повеяло степью, костром и звездной ночью, как под забирающие всхлипы гитар, горькие рыдания скрипок, серебряный перезвон бубнов уже рождалась новая, огневая. Она с бешеной силой набирала темп, и в такт ей послушно отзывалось тело, а душа рвалась и плакала от счастья.
На эстраду выбежало неистовое молодое существо с распущенными длинными волосами и закружилось, отдаваясь бешеному ритму, увлекая за собой партнера. Пляска шла под гики и стоны хора, и ее все нарастающий разгон должен был закончиться каким-то обвалом, потому что, чудилось, сейчас что-то оборвется, рухнет: струны, голоса, стены.
Так оно и случилось: хор вдруг на самой высокой ноте оборвал песню. И все смолкло, замерло, плясуны, казалось, бездыханно упали к ногам изумленных певцов.
А трепетная и чуть слышная скрипка уже начинала новую песню, и ей вторили, будто выводили мелодию из тьмы ночи в ясный день, голоса хористов.
И опять из глубины сердца поднимались хмельная сила и удаль с посвистом и гиканьем, про которые что-то слышали и знали не то по снам, не то по каким-то смутным воспоминаниям, только не из этой сегодняшней, а какой-то другой жизни, какая была или у тебя, или у твоих предков. Обязательно была, потому что откуда же все это в нас?
Пахомов и Буров, не скрывая слез восторга, слушали и смотрели на торжество бесшабашного веселья, человеческой грусти и полета над всем земным и бренным; они только благодарно переглядывались и опять отдавались этому, как горная река, подхватившему их чувству.
— Когда я умру, — сказал Пахомов, — и тебе захочется, чтобы я встал из гроба, приведи, Миша, цыган. Я обязательно услышу и поднимусь. А если не поднимусь, то хоть одним глазком погляжу…
— Брось, старик, я не люблю этих разговоров даже в шутку. Пока живется, живи. А настанет час… Не мы первые, не мы последние. Давай еще по рюмке и на воздух, в волшебный сад. Я что-то задыхаюсь. В глазах карусель цветных юбок, пестрых платков.
Сидели в низких мягких креслах, но не в беседке, а сбоку от липовой аллеи, и наблюдали за вечерней жизнью торгового центра. Большинство его обитателей — иностранцы, они спускались с верхних этажей, где размещены жилые номера. Но немало было и наших. И не только молодых, но и пахомовского возраста и много старше.
Одеты люди здесь поизысканнее, чем в обычных московских ресторанах. У дам на декольтированных шеях драгоценности.
— Кто они? — спросил Пахомов. — Откуда такие взялись?
— Да брось ты! — хмыкнул Буров. — Начнешь сейчас сочинять. Ты-то кто?
— Я другое дело.
— Ну вот. А это, — показал он на молодых людей, прогуливающихся по аллее, — твои дети. Денег у тебя — куры не клюют, вот они помогают их тратить. — Он умолк, рассматривая проходившую мимо компанию молодежи, а когда она прошла, решительно сказал: — Нет, это не завсегдатаи. Видишь, как озираются.
— Да, — согласился Пахомов. — Пришли первый раз, посмотреть. Слава-то идет. Да и посмотреть есть что. Я когда сидел тут без тебя, все думал: одни там, на Севере, у черта в пасти добывают жизненные блага, а другие здесь их прожигают. А сейчас подумал: пусть будут в столице такие места. Хоть один раз, но человек сходит. Оставит сотню-другую и рубли будет дороже ценить.
— Кто ценит рубли, сюда вряд ли придет, — возразил Буров.
— Почему? А свадьба, а дни рождения?
— Э-э-э… Это кто же здесь будет юбилеи и свадьбы справлять? У кого столько денег? Хотя, может, найдутся и такие.
— Хватит нам считать чужие деньги, — остановил друга Пахомов. — Ты скажи, что с тобою происходит?
— А что, заметно со стороны?
— Не то слово. Ты какой-то не по-буровски шальной. Я наблюдаю за тобою два часа и, грешным делом, думаю: вот откуда характер вашего Димки. Но тогда от кого у вас это ваше, буровское? От Маши, что ли?
