— Нет, Миша, я просто тебя люблю. Ты приехал, и жить мне стало светлее. Своя душа рядом. Ты ведь не думай, что я прожига и зануда. Я только в спорах с тобою на эти крайности иду. Чтоб карась не забыл про щуку… Тебя оберегаю…
— А если бы ты был таким, — пробасил Михаил, — я бы с тобою не только не сидел за одним столом, но и в одной конторе не работал. Ушел бы в другое министерство министром.
— А не пора ли нам восвояси? — обратился Пахомов к Михаилу.
Буров глянул на часы и весело присвистнул:
— Давно пора. Но как мы будем отсюда добираться?
— Ножками, товарищ начальник, ножками, — сказал Пахомов.
— Почему? — возразил Прокопенко. — Сейчас позвоним в гараж. Михаилу Ивановичу положено…
— Положено в полночь вызывать машину? — сердито спросил Пахомов.
Пахомов был зол на то, что они так долго сидели, а теперь уже и метро закрыто и такси не поймаешь. Он сердился и завидовал людям, которые вот так, как Михаил, могут сидеть, спорить и не думать, что будет через час, не волноваться.
— Мы пойдем ножками, — тяжело поднялся Буров. — Ты верно говоришь, Степан.
Он постоял и направился из комнаты, за ним пошел Прокопенко. И они заговорили еще о чем-то.
«Теперь у них разговоров будет на всю ночь», — сдерживая свою беспричинную злость, подумал Пахомов. Его потянуло хоть на минуту остаться одному в комнате. «Сколько она здесь прожила? — огляделся Степан. — Недолго. Наверное, меньше года. Сначала ожидали квартиру. Потом обустраивались, делали ремонт. Дикость! В новой квартире ремонт? Но так делают все. У кого, конечно, есть на это деньги…»
Степан еще раз осмотрел комнату. Жила, и ничего от нее здесь нет… Она там, за дверью, в комнате Олега. А что останется от него, Пахомова? Книги? Несерьезно… Они, если и переживут его, то ненадолго. Останутся его муки. Муки его любви, муки слова, его сомнения… Каплей человеческого опыта упадут они в океан жизни. И как бы он хотел, чтобы эта капля помогла хоть одному человеку. Как бы хотел… А будет ли хоть капля его в той девочке? Если Даша разрешит удочерить ее, то он передаст ей свое заветное, ради чего жил. Лена это сделала. Там, за дверью, ее сын… Ему неудержимо захотелось еще раз побывать в комнате Олега. Подошел к двери и замер, прислушиваясь. Олега не было слышно, и он не решился войти.
В коридоре мирно заканчивали разговор Буров и Прокопенко.
— Вот же Иван Матвеевич был и занудливый и въедливый, а правильный человек, — говорил Владимир Иванович. — Я его недолюбливал.
— Это он тебя, — перебил Буров.
— Ну, значит, взаимно. Его Лена боготворила. А я не-е… — Он покачал головой. — А мужик был настоящий. Старая гвардия. За ними и война, и послевоенный разор, как он говорил, и совестливость. Он никогда совестью не поступался. Жалко таких людей. Без них чахнет жизнь.
— Жалко, — вздохнул Буров. — Но рождаются и растут другие. Дети лучше отцов, кажется, тоже его слова. По крайней мере, Иван Матвеевич верил в это…
Ночь была тихая и звездная, даже то марево, которое постоянно висит над Москвою и какое отчетливо видно, когда подъезжаешь в солнечное утро к безбрежному городу, не могло скрыть яркое, обновленное весною сверкание звезд. Пахомов и Буров вышли на просторный проспект, засаженный молодыми деревцами. По широкой мостовой изредка проносились машины. Пахомов попытался поймать такси или «левака», но безуспешно. Люди в машинах спешили, и только Михаил Буров спокойно и неторопливо вышагивал по тротуару. Его высокая, немного отяжелевшая фигура выглядела на фоне тощих молодых зеленых насаждений нового района особенно внушительно и мощно. Казалось, он не шел, а медленно плыл в чернильной сини ночи, подсвеченной редкими фонарями с земли и густой россыпью звезд с неба.
