Теперь, после суда, на котором жена не кричала, кстати, а только жалобно и недоуменно смотрела на него, так что суд прошел чинно, к удивлению судьи, который ждал визгу и слез, поскольку видел анкетные данные, — теперь, после суда, у него вычитали алименты. Он мог не думать о доме, но со всеми говорил и надоел всем разговорами о сынишке. Потом и это прошло. И осталась от него тень. И осталось непревзойденное его мастерство, выпивка, сон на земляном полу в складах.
…Запаха сушилки в нижних коридорах сейчас не было, потому что его выскваживало быстрым потоком заоконного воздуха через открытые рамы второго этажа. Пацаны не шли с тележкой, а бежали вдоль коридора, причем Кутырев тормозил подошвами сколько мог; Женька, вцепившись в перекладину, ехал сзади, как на салазках. Песок и цемент хрустели под ногами.
— Брось, Женька, — сказал Кутырев. — Тише давай на спусках, а то сшибем кого-нибудь насмерть.
Подпертый узко расставленными рукоятками под ребра, спиной ощущая холодный напор стальных поперечин, он чувствовал себя беззащитным, слабым: он не контролировал движения груза.
Женька сказал:
— Ладно.
Они мирно и медленно теперь спустились еще одним переходом и вышли в зал разгрузки, в широкий просторный цех. Справа вдоль окон с покатыми металлическими подоконниками стояли десятки груженых телег в очередях к окнам. С них рулоны выкатывали на полированный металл, и они скользили прямо в кузова. Зал располагался на высоте полуторного этажа.
Они быстро шли к своему окошку, и Кутырев выгнулся и начал тормозить; ему показалось, что они слишком уж быстро приближаются к последней из груженых перед ними тележек. Он еще затормозил, и они почти остановились.
— Тормози, — сказал Женька и тоже потянул назад.
Кутырев увидел, что они немножко не успевают, что рукоятки с его стороны, рукоятки, которые он крепко сжимал сверху кистями рук и держал локтями, заходят под широкую поперечину предыдущей телеги.
— Тормози! — закричал он.
И Женька, видимо, повис на своем краю груза, и Кутырев тоже откинулся и не услышал, а скорее почувствовал, как бухта обоев над его головой пошла назад, на Женьку, и вообще весь груз моментально и неслышно переместился назад; одна бухта мягко рухнула на пол. Кутыреву прижало кисти под поперечиной. Он смотрел на руки; прижало совершенно одинаково мясистые части между большим и указательным пальцами. Они были белыми, эти места. И медленно, как при ожоге, подошла и овладела руками боль. Это было так странно, что Кутырев не смог выдохнуть.
Женька подошел.
— Чуть не убило, — сказал он. — Нагрузили лишнего.
Кутырев говорить не мог, он показал движением лица вперед, на свои руки.
— Отожми, — сказал он громко, но Женька его не услышал.
Тогда он понял, что не говорит, а шевелит губами, как будто из него ушел звук.
Тогда он страшно, изо всех сил, ото всей боли закричал:
— Отожми-и-и!..
И Женька понял его шепот, кинулся вперед и повис на рукоятке.
Кутырев вынул руки и стал смотреть на них.
Ну совсем, совсем они были белые. Потом кровь стала возвращаться на свое старое место и закапала со всех пальцев сразу.
Он поднял их над головой, руки, потому что вспомнил, что так ее останавливают, кровь.
И тогда сначала одним голосом, а потом многими голосами женщин завизжал поковочно-погрузочный цех. Кутырев недоуменно оглянулся, потом посмотрел наверх и увидал, как широкими вишневыми ручьями идет по его предплечьям его кровь. И он побежал, держа руки над головой.
— Куда, куда? Держите его! — кричал насмерть перепуганный мужик с соседней погрузки.
Ну, кстати, напрасно кричал. Кутырев бежал в медпункт. Бежал, совершенно не зная, где находится этот медпункт и вообще есть ли он на фабрике. Но бежал; точно, туда, бежал, как бы танцуя «молдавский», высоко подняв одну руку и высоко выкидывая коленки.
И перед глазами его мелькали, особенно на поворотах, лица и глаза, углы, переходы, плакат и еще плакаты на стене. Но не так быстро, как это показывают в кино, — он успевал все разглядеть.
А в медпункте старая женщина, медсестрица, лет пятидесяти, схватила его за плечи и толкнула на стул. И, откинувшись, кося глазом, Кутырев видел, как лилась, пенясь и пуская пузырьки, бледная перекись на его кисти. А кровь розовела, серела, сворачивалась. Потом тугими бинтами схватила она запястья и ладони, тугими и белоснежными, а пальцы под бинтами были грязные, ногти от металла неотмываемо черные — и этим он, Володька Кутырев, гордился отдельно.
Женькина рожа с высоко задранными на лоб бровями просунулась в комнату, и Кутырев оглянулся, подмигнул ему. А сестрица рявкнула на Женьку, и он исчез, вихрастый.
Окна медпункта перед лицом Кутырева, широкие старые окна с частыми переплетами рам, выходили прямо на улицу, туда, где под рядом низких и густых лип стояли грузовики и шофера курили на тротуаре, ждали очереди на погрузку. Кутырев смотрел на светлый большой день улицы и будто слушал беззвучный шоферский разговор.
— Ну, дойдешь? — спросила медсестра. — Не кружится голова?