А если в эту же ночь приезжал владелец брони, то командированный чуть ли не скандал устраивал, выселяться не хотел, и Машенька кляла себя, суетилась, поселяла командированного в другой забронированный номер.
— Ладно, привыкнешь, — говорила тетя Лида, — и будешь поразумней. А я уже тута всякого насмотрелась.
Машенька кляла себя, но как только кто-то вдруг подходил к окошечку и начинал радоваться встрече, Машенька уступала, хотя признать во второй и даже в третий раз своих гостей не могла — после трех месяцев работы лица всех, кто подходил к окошечку, казались ей знакомыми.
Посетители с толстыми узлами да сумками тоже иногда были здесь по второму разу. Но об этом не напоминали. Просто, завидев Машеньку, такой человек как бы спохватывался, в глазах его появлялось, хоть и словно случайное, но живое выражение, а в голосе — похожая на просьбу надежда. Если места не было, он с позволения Машеньки усаживался в холле и цепенел до утра, как нахохлившийся в дождь воробей.
Больше всего нравились Машеньке родственники курсантов местного летного училища. Они приезжали на несколько дней, и для невезучих в течение следующего дня Машенька или тетя Лида обычно находила место. А пока, расстегнув кофты, коротали они ночь в Машенькиной теплой комнатушке и рассказывали ей, рассказывали до утра о дороге, о своих сыновьях, и даже о том, из какой шерсти и какими петлями лучше всего связать свитер или кофту.
— А я бы ни за что в летчики не пошла! — искренне признавалась Машенька.
— А и спорить бесполезно с ним! — с удовольствием рассказывала ей мать какого-нибудь курсанта.
Разговор велся обычно неторопливо, и тлело, тлело в Машеньке тихое незаметное беспокойство за незнакомого отчаянного курсанта, который скоро станет летчиком.
— Как глянешь на небо, — говорила она, — высота во какая, а самолет ни к чему не прицеплен…
Да и не беспокойство в ней было. Просто действительно ведь: как глянешь в небо…
А за окном в это время — ночь. И часы — шурх, шурх, а потом пружины начинают стонать, и выплывает в комнату неожиданно сильный медный голос: бу-умм… Машенька поворачивается к женщине, а потом спрашивает:
— А почему из такой дали и именно в наш город?
— А это в справочнике каком-то он вычитал, — охотно объяснила ей женщина.
— Чудо… в наш город… — Машенька теперь уже действительно удивляется, почему курсант аж из Вологды приехал за тысячу километров учиться именно в Млинск.
— Я и сама иногда… как подумаешь! — восклицает женщина.
А часы — шурх, шурх…
— Чудно… — Машенька глядит на женщину и вдруг ни с того ни с сего начинает рассказывать про то, какие в Млинске есть кинотеатры, какие магазины, про то, как ездила она поступать в Москву в художественное училище. Ни одна живая душа в городе не знает, куда она ездила поступать (кроме Светки, конечно), а матерям она всегда рассказывает.
— Нет, — говорит она, — я не отступлюсь, я на следующий год опять поеду! И потом я поняла, что дура я набитая. Я же думала, — чистосердечно выкладывает она, — нарисовала похоже, да и все. А там, я как поговорила с ребятами, и оказалось, что столько еще про рисунок знать надо! И потом, столько есть художников, про которых я даже не слышала! Вот вы, например, знаете старые какие-то картины? Нет, мне даже стыдно это вам разъяснять, потому что действительно, живешь, думаешь, что все так просто. А если чего-то недопоймешь, то, думаешь, ладно, мол, меня это не касается! А все это ерунда, потому что вот мы, например, сидим, про что-то думаем, а это совсем другое, чем если бы нас просто взять да и нарисовать…
Как правило, собеседницы ее оказывались просто ласковыми, мало понимающими ее объяснения женщинами. Но однажды сидела у нее гостья, которая что-то, как оказалось, понимала. Когда она, выслушав Машеньку, заговорила, то Машенька чуть со стыда не сгорела.
— Да это я вам простыми словами! — начала вдруг оправдываться она. — Я знаю ведь, что все это не так… То есть так… Но тут гораздо сложнее!..
Женщина улыбнулась, взяла Машеньку за руку, а потом не утерпела, спросила:
— Тебе сколько лет?
— Семнадцать…
— Ну вот, видишь, как все хорошо, — сказала женщина. — А о том, что мало знаешь, что студии приличном в городе не было, что выставочного зала нет, не расстраивайся. До тех пор, пока ты вот так волнуешься, понимать очень многое научишься сама, я правду говорю… Так что не стесняйся сама себя. И потом, когда просто говоришь то, что знаешь, это одно, а когда разоткровенничаешься, то это совсем другое, поняла?
Машенька боялась глаза поднять.
— Я ж в училище свои работы возила, — бормотала она. — Там понравилось…
А сказав все это, она почувствовала себя еще более глупо. И женщина это поняла, и на лице ее, до этого все-таки немножко замкнутом, строгом, вдруг задрожала в полную силу открывшаяся улыбка.
— Господи! — воскликнула она. — Какая же ты, в самом деле!..
И Машенька совсем растерялась, хотя, как выяснилось, женщина эта, наоборот, очень и очень ею восхищается. Но все равно Машенька уже сама была про себя убеждена, что глупенькая.