— Не ворованное, — так же тихо заверил я девочку.
Таня оглянулась на кухню и спросила еще тише:
— Дареное?
Глаза ее были настолько близки от меня и чисты, что я смутился и не сумел соврать:
— Дареное.
Девочка отпрянула с негодованием:
— Так ведь дареное-то нельзя отдавать! Не знал? — И ушла, презрительно мелькая розовыми пятками.
Авдей сидел в углу комнаты, не обращая на окружающих никакого внимания. Я заметил, что все они в этой семье жить умеют именно вот так, в себе, словно погружаются в безразличие, в оцепенение какое-то, словно надевают шапку-невидимку и сидят, не обращая внимания на весь белый свет, словно в это мгновение самое важное внутри самого человека. «И о чем он думает? А может, скучно ему здесь, парню молодому?»
За ужином я не вытерпел:
— И что вы здесь все лето? И так все годы? Живете — и никуда?
Мария окатила меня тяжелым взглядом:
— В село ходим. В магазин. В кино там… В магазин часто.
Воцарилось молчание. Вдруг заговорил Авдей, и я заметил, что он немного разволновался:
— В школу ходим. Я нынче в десятый иду. Милька уж кончила, в институт поступала нынче, да не вышло.
Я удивился, мне почему-то и в голову не приходило, что они учатся как обыкновенные дети и что Эмилия еще и в институт поступала, вот тебе и лесная дикарка… Чтобы еще что-то сказать, я спросил:
— А ты куда после школы?
Авдей положил ложку, глаза влажно заблестели, дрогнул красивый подбородок:
— Лесником буду. Я в Ленинградскую лесотехническую академию поступлю! Обязательно! А потом сюда вернусь. Отец уже помрет.
Я осторожно глянул на лесника: «Разве можно про отца так?»
Но тот даже не шевельнулся при этих словах, а сказал как-то обычно и буднично:
— Ага! Больше пяти лет не протянуть…
Таня стукнула кулачком по столешнице:
— А я говорю десять! — Повернулась к брату: — Десять! — И обратилась к отцу: — Пил сегодня?
Он ответил ей как взрослой:
— Пил, — и объяснил мне, смущенно улыбаясь: — Поит своим снадобьем, глупышка!
Маруся встала, отодвинула тарелку и быстро вышла из комнаты. Эмилия же смотрела на меня весь ужин своими темными глазами, и я старался сидеть с достоинством и есть много. «Хоть бы один поцелуй».
…Дни проходили, похожие один на другой, с вечерними трапезами при лампе и душными ночами. Единственный лишь раз повезло — подстрелил дуру лису, да и то наверняка случайно. Но я был горд и доволен. По этому случаю топилась баня, и хозяин сказал, что хвост лисий надобно обмыть.
Я должен был идти в баню после Эмилии и Тани, третьим паром, вместе с Авдеем. Первым паром мылся сам хозяин с женой. Он любил подолгу париться и ходил первый, чтоб пожарче было. Маруся приготовила мне чистое белье с хозяйского плеча, и я ждал под окошком своей очереди. Вспоминалась охота и как я бежал сквозь кусты, крича от радости и прыгая через редкие пеньки.
Из щелей предбанника валил легкий парок. Выбежала на порог Таня, голенькая и стройная, махнула мне рукой:
— Счас! Скоро мы… — и опять скрылась в клубах пара.
Подошел Авдей и присел рядом, как всегда молча.
— Авдей, почему у вас пес никогда не лает?
Парень удивленно вскинул черные брови:
— Почему? Лает, когда есть на что. Зачем зря лаять? А вы институт кончили?
— Учусь заочно.
Из бани вышла ослепительно юная и свежая Эмилия, пошла к дому, сверкая белыми ногами. Таня бежала рядом, щечки ее разрумянились, волосы торчали мокрыми прядками. Она была закутана в выцветшую клетчатую шаль, из-под которой торчала мужская рубашка и мелькали голубые штанишки. Таня подпрыгивала и запнулась за капустную кочерыжку, упала плашмя и испуганно посмотрела на старшую сестру. Авдей засмеялся, вскочил с лавки и кинулся к девочке, поднял ее:
— В лог выкину грязнульку! Фу, противная! — Таня завизжала и забрыкалась, ботинок спал с ноги.
Эмилия махнула на них рукой и пошла в дом, а Авдей поволок Таню снова к бане. Я поднял ботинок и пошел следом. «Эмилия! Кому такая достанется? Ведь достанется же… Вон мать ее досталась какому, и смотреть не на что!»
За столом все сидели чистые и важные. Маруся была без платка, и я впервые увидел так близко ее волосы, иссиня-черные, совершенно прямые и тяжелые, они обмахнули голову двумя воронеными крылами и свились сзади в длинную толстую плеть, перехваченную синей ленточкой. В едва виднеющихся мочках ушей поблескивали золотыми колечками серьги. Эмилия улыбалась, ослепляя меня своим лицом и глазами. Таня просто хохотала, глядя в мою сторону, и она была прекрасна той красотой, от которой непроизвольно в душе рождается белая грусть. Лесник то и дело поворачивал ко мне красное сморщенное личико:
— Лису, а? Кто ожидал-то?
Авдей важно молчал, разливая водку:
— Мильке не налью. Тане тоже.
Маруся вступилась:
— Налей Эмилии-то! Чуток!
— Лей, — разрешил и хозяин.
Эмилия ужалила меня взглядом и даже губы чуть приоткрыла. Я все боялся: «Хоть бы не покраснеть. Смотрит, издевается. Эмилия!»