— А я ей утром лью в рот молоко: «Пей-пей, мама!» А она не пьет. А вечером, в десять часов, померла. Если б я знала, что она в этот день умрет, так я бы ее на руках весь день носила, а не молочком бы силой поила!..
Всплакнула и присела к столу, налив еще вежливо примолкнувшему Анисимову (Горшков же только пригубил):
— Не хочу одна жить. Вот на днях были у меня сын Мишка с женой, так я им тоже, вот как вам, сказала: не хочу одна жить, тяжело одной. Так Мишка промолчал, а женка его быстренько ответила: «Ну что ж, живите, мама, как-нибудь помаленьку…» А у меня не хватило сразу сообразительности ответить: «Спасибо, детки, за совет». Промолчала я… О-ох, как в той песне: плохо тому лебедину жить одному! Спасибо вот, что мне телевизор исправили, может, веселей мне станет…
Гончарова замолчала, горестно задумавшись, Иван толкнул Анисимова ногой под столом — и монтеры, благодаря за угощение, стали подниматься.
За Брусовцом, на большаке, они увидели мужчину, который еще издали начал им энергично «голосовать».
— Вроде Гриша Анюшин…
Да, это был тракторист Гриша Анюшин, по прозвищу «законник». Из-за своего отличного знания самых разнообразных законов он рассорился с местным начальством и перешел работать в соседний совхоз «Прогресс», но жил с семьей по-прежнему в родном Брусовце.
— Ты что это будним днем разгуливаешь?
Гриша шумно уместил на заднем сиденье свое крупное, здоровое тело сорокалетнего мужчины, отозвался довольно:
— Взял вынужденный отпуск! Из-за ящура. Ящур у нас в «Прогрессе» откуда-то объявился…
— Так я же три дня тому назад к вам приезжал. И ничего не было, — удивился Горшков.
— Правильно, не было! А позавчера уже посты стояли. Ни пешему, ни конному, ни машинному проезда нет. Карантин. И я сразу взял вынужденный отпуск. Я-то законы знаю! Коснись чего — мне лет десять подведут за перенос ящура.
— Ну законник!.. — восхищенно воскликнул на это Анисимов, и монтеры дружно рассмеялись.
Иван притормозил в Самарине у сельмага, где Гриша собирался купить каких-нибудь обоев: «Рукам занятие для отпуска в самый раз — стены обновить».
Подъехали к агрегату витаминной муки, что стоял на пустыре за селом, тускло поблескивая алюминиевыми боками, трубами, и чем-то неуловимо походил на несуразное доисторическое чудище…
Упавшую вербу уже распилили, чурбаки откатили в сторону, была выкопана и ямка под столб, но самого столба еще не привезли.
Семидесятилетний старик Игнатов сидел на вербном чурбаке и внушал стоявшему перед ним в расхлябанной позе парню:
— Я в молодости тоже любил выпить. Но всегда замечал: дня три попьянствуешь, и на тебя уже по-другому глядят. Нет, главное — это работа. Как говорится, водка из хлеба — пей сколько треба.
Парень хмыкнул и сел прямо на желтый песок из выкопанной ямки. Его мятые короткие штаны задрались почти до колен, и на бледных худых ногах открылась синяя, с красочными завитушками татуировка: «Топтали мать Россию. Дойдут и до Сибири». Игнатов, шевеля губами, прочитал это и в сердцах сплюнул:
— Это ж надо додуматься! Так ноги сгадить… Не-ет, дойдешь ты, парень, до тюрьмы.
— Ну и дойду! Может, хоть там порядок есть.
— А какой тебе порядок нужон? Чем тебе нехороша Советская власть? Кто тебя вырастил, обучил? Квартиру бесплатно дал? Эх, на месяц вернуть бы тебя в старое время! А то пишет на собственных ногах: «Топтали мать Россию»!
Старик закашлялся, выкрикнул с яростным гневом:
— Кто ты такой — топтать! Землю-то родную!
— Так его, Матвеич, так его, червивщика! — одобрил старика подошедший Горшков. А парень, не смущаясь, тут же попросил у монтеров взаймы до получки три рубля.
— Вчера со свояком посидели, до сих пор буксы горят…
Горшков молча отвернулся от него и заговорил с Игнатовым, а Анисимов, помявшись, дал рубль.
— Мало…
— А ты разжуй. Побо́леет… — насмешливо посоветовал Игнатов. Парень махнул рукой и побежал к деревне.
Тут подвезли и столб. Повозиться пришлось долго — пока вкрутили чашки, поставили столб, натянули провода… Когда закончили, Игнатов попросил Горшкова:
— Вань, если у тебя минута есть, давай заедем к нам на поселок. Внучка мебель новую купила. И теперь приходится проводку малость изменить.
«К нам на поселок» — это и есть новая деревня, агрогородок, что вырос рядом со старым селом Самарином. Одноэтажные новенькие домики выстроились в две прямые линии на бывшем выгоне.
Внучка Игнатова, молодая женщина, недавно переехала с семьей из города в родную деревню, устроилась в детском саду воспитателем. Она как раз вернулась с работы. С видимым удовольствием показала Горшкову дом. Что ж, дом хорош: просторная прихожая, кухня, три комнаты, большая светлая веранда, под ней — вместительный подвал.
— Со всеми удобствами! — хозяйка распахнула двери в туалет, в ванную.
— Значит, приживетесь, нравится?
— А уже живем! Виктору нового ЗИЛа дали, мы с сыном в садик ходим. Все рядом, все вместе. И чего столько лет локтями в Орле толкались?