Нет, мы, конечно, встретили его нормально. Раз даже с собой после уроков на заброшенную стройку позвали в пристенок играть. Поговорили дорогой по душам, узнали, откуда он такой взялся, белобрысый и смирный.
Это теперь я понимаю, что на стройку Хазов пошел тогда, чтобы нас не обидеть. Он, оказалось, и в пристенок-то сроду не играл, а пойти пошел. Вежливый.
Гильдя еще показывал ему, как бить надо, как пальцы тянуть, правила игры объяснял. В общем, все бы хорошо у нас с ним было, не явись на стройку Кытя.
Кытя был грозой школы, его боялись. И как он нас уследил тогда?
— Потренировались и будя, — сказал Кытя с порога. — Я могу и так ваши карманы обчистить, но это скучно. Сбацаем!
И достал свою биту.
Я до сих пор ее помню, и до сих пор стыдно, что, кабы не Хазов, я ведь сбацал бы с Кытей. А он бы этой битой…
Битой у Кыти была медаль «За отвагу». Солдатский орден, как говорил мой отец.
Достал ее Кытя, подкинул на грязной ладони.
— По сколько играем? — спросил.
Наши замерли все от неожиданности. Даже Маматюка проняло. Стоит, помню, на медаль смотрит, лоб наморщил — что-то соображает.
— По пятаку, — предложил Гильдя.
Он-то не растерялся. Гильдя у нас находчивый.
— Только пачкаться, — отмахнулся Кытя. — По гривеннику! Пока это я ваши медяки по пятаку отыграю…
— Еще поглядим, кто у кого, — неуверенно сказал Гильдя.
Кытя даже не взглянул в его сторону.
— Цыц! — сказал грозно. — Ухи пообрываю! По гривеннику. Поехали…
И как даст медалью о стенку. Она зазвенела тоненько-тоненько, благородно и оскорбленно, упала на грязный цементный пол и подкатилась к ногам Хазова. Легла лицом кверху, той стороной, где танк и самолеты отчеканены. Лежит и сияет тусклым серебром.
— Бей ты, умник, — ткнул Кытя кулаком Гильде в плечо.
Гильдя вынул свою биту — круглую стальную шайбу, — ударил, нарочно, наверное, чтобы от медали подальше.
— Ты, длинный! — велел Кытя Маматюку.
Мамочкина бита — ржавый круглый нож от мясорубки, — пронзительно противно звякнув, тоже легла и затихла далеко от медали.
— Ты! — крикнул мне Кытя.
И я полез, полез потной рукой в карман штанов, нащупал свою шайбу, точно такую же, как у Гильди… Я знал, что с Кытей лучше не шутить, не медлить, не мямлить. Ему ничего не стоило человека по лицу ударить.
И я бы достал ее, эту проклятую биту, и вступил бы в игру, и играл бы по пятаку, по гривеннику, по скольку угодно бы было этому Кыте, играл бы, пока не просадил все свои деньги, скопленные на школьных завтраках.
Я испугался.
Хазов наклонился, придерживая рукой очки, стал перед медалью на колени и взял ее с пола.
— И ты этим… — тихо сказал он, поднимая широко раскрытые глаза на Кытю. — Этим на деньги?
Хазов сжал медаль в кулаке — аж побелели костяшки пальцев — и сунул руку в карман.
Кытя не сразу сообразил, что произошло. Он только страшно вылупился на Хазова и громко хватанул воздуха разинутым ртом.
Хазов медленно снял очки и положил их дрожащей рукой в карман куртки, сощурился, как от яркого света, и, часто моргая, спокойно взглянул Кыте в лицо.
Да нет, ему, как и мне, как и Мамочке с Гильдей, было страшно, этому странному Хазову. Я видел, стоя сбоку от него, как слегка подергивалась его левая нога в колене, словно норовила пуститься в пляс. И мне почему-то даже легче тогда стало от того, что и Хазову страшно.
— А этот цыпленок откудова вылупился? — севшим голосом спросил наконец Кытя, не сводя помутневших от сдерживаемого бешенства глаз с бедного Хазова.
— Из микрорайона к нам, — услужливо доложил Гильдя. — Новенький.
Кытя обошел Хазова кругом, как неживого, остановился напротив и, протянув к нему руку, сказал с обманчивой лаской в голосе:
— А мы больше не бу-у-удем. Правда?
Хазов не ответил.
Я видел, как трудно ему было сдержать дрожь в колене.
— Ложи сюда! — велел Кытя уже без церемоний. — Прощу на первый раз.
— Не отдам! — упрямо сказал Хазов шепотом и отступил на шаг.
И Кытя его ударил — подло, в живот, ниже пояса.
Хазов охнул, согнулся в три погибели и сел на пол. Только руки́ с медалью из кармана не вынул.
— Давай! — прохрипел Кытя, наклонившись к нему.
Хазов помотал головой, то ли отказывая ему, то ли чтобы в себя прийти от удара, и стал подниматься.
Когда он выпрямился, Кытя ударил снова. Он знал, куда бить, чтобы вышло больнее. Он бил и бил, но Хазов вставал перед ним, тяжело и упрямо, молча вставал для следующего удара.
Что-то грозное кричал Кытя, мелькали его кулаки, перекошенное злостью лицо было бледным, и на нем, на диком этом лице, даже губы обесцветели и потерялись, даже глаза превратились в узкие, едва заметные щелочки.
— Отдашь! Отдашь!.. — хрипел Кытя.
Хазов терпеливо скрипел зубами, вставая с пола, снова падал, а мы стояли рядом как последние сволочи и смотрели, и трусили.
— Ну отдай, а? — взмолился вконец обессилевший Кытя.
Хазов только сплюнул на пол кровью.
— Да ну тебя! — отчаянно, вроде бы даже с обидой в голосе выкрикнул Кытя, отвернулся и ушел ни с чем.
Медаль так и осталась у Хазова — за отвагу.
Я думал, он презирать нас станет после всего этого, а Хазов нет, простил, кажется. Ей-богу, странный он все же!