Я сделал отчаянный рывок, но и Хазов прибавил ходу. Меня никогда не хватало на длинные дистанции. И тут тоже я вскоре почувствовал, что закололо в боку, и сбавил скорость.
Мамочка еле плелся за мной.
Вперед, таким образом, вырвался Гильдя, но, заметив, что мы его не поддержали, тоже приотстал.
И тогда Хазов остановился.
До последнего момента я думал, что это очередной его трюк в игре с нами, но Хазов, прислонившись спиной к фонарному столбу, вроде бы и не собирался больше двигаться с места.
Да, со стороны, наверное, могло показаться, что мы его загнали, как волка на охоте. Но скорее это он нас измотал, то поджидая, то уходя в отрыв, сбивая нам дыхание и пытаясь растянуть.
А губу-то ему Гильдя крепко разбил.
— Ну что, очкарик, поговорим по душам? — ухмыльнувшись, как ни в чем не бывало обратился он к Хазову.
— С тобой или со всеми? — тихо спросил Хазов, чутко переводя взгляд с Маматюка на Гильдю, на меня, снова на Маматюка.
Я не сразу уловил смысл его вопроса.
Плотно скатанный снежок обжигал кожу и таял, словно плакал мне в ладони.
— А ты не переживай. Я ж тебя предупреждал, кролик: сиди, не высовывайся! У нас, братец, один за всех, а все за одного, — ответил Гильдя, кривя губы в настороженной улыбке.
— На одного! — поправил его Хазов.
Я выронил снежок из рук. Как же это раньше не пришло мне в голову? Трое на одного. Нас же больше, просто больше, и это нечестно. Трое на одного… На одного!
— Он прав, — сказал я Гильде. — Так нельзя. Нас больше!
Хазов облизал разбитую губу и сплюнул на снег.
Гильдя посмотрел на меня как на идиота.
— А ты только сейчас это заметил? — ехидно спросил он.
— Да, — невольно вырвалось у меня.
— Какие мы наблюдательные! — развел Гильдя руками. — Это правда, — вдруг согласился он. — Нас много больше. Правда-правда… Но ты мне так и не ответил: зачем она тебе? Зачем?! — крикнул он, хотя стоял от меня в трех шагах.
Что значит «зачем правда»?
Я посмотрел на Хазова, на Мамочку, который даже руки опустил, не зная, что делать дальше, на внимательное, обострившееся в злости лицо Гильди, снова на Хазова…
Мне показалось, он едва заметно улыбнулся мне. Хотя вряд ли — с разбитой губой не очень-то поулыбаешься.
Зачем же мне правда? Зачем она вообще? Но это же правда! Чтобы была…
— Ну! — поторопил меня Гильдя.
— Как хочешь, а я его бить не буду, — сказал я, невольно опуская голову, словно была за мною какая вина перед ним.
— Ну-ну… — проговорил Гильдя задумчиво и тут же огрызнулся: — Не очень-то и хотелось!
Я отошел в сторону.
— Катись! — крикнул Гильдя мне в спину. — Без тебя!..
Я вздрогнул от его окрика и обернулся.
Мамочка снова принял боевую стойку, Гильдя взял влево и сделал осторожный шаг к Хазову. И снова ведь было нечестно, снова на одного! Вдоль забора, по наледи, я забежал с другой стороны столба и стал рядом с Хазовым, как раз напротив Гильди.
— Вот так, — сказал я ему, глядя в сузившиеся карие глаза. — Оно верней!
Теперь-то все мне было ясно, аж полегчало на душе. Теперь посмотрим, нужна ли она, правда. Я мельком подумал, что должен был сделать это еще тогда на стройке, — встать против Кыти. Ну ничего, зато теперь!..
Гильдя потоптался на месте, презрительно сплюнул сквозь зубы и пошел прочь.
— Ну их, Мамочка! — обернувшись, крикнул он. — Оставь…
Маматюк поглядел на него, на меня, наморщил лоб, пожал плечами и поплелся следом за Гильдей, опустив голову.
Мы с Хазовым тоже пошли на школьный двор за портфелями и его шапкой.
— Холодного приложи, — посоветовал я, заметив, что губа его еще кровоточит.
Хазов зачерпнул снега и сунул в рот.
— Ты что же, испугался нас, когда драпанул? — спросил я, чтобы не молчать.
Он выплюнул красный снег.
— Да нет, — сказал тихо, — хотел, как Спартак… Читал у Джованьоли? Растянуть и по одному…
— Давно борьбой занимаешься? — спросил я.
Хазов на ходу снял очки, выдул снег и протер линзы носовым платком.
— В секцию записался? — уточнил я.
— Знаешь, — чего-то засмущался Хазов. — Смешно сказать. Помнишь, когда Кытя меня?..
Еще бы я не помнил!
— Притащился тогда домой, — продолжил он тихо. — Все болит. Обидно — хоть плачь! Думаю: что же я хлюпик такой? Ну и взял самоучитель по самбо. Тренировался… дома… на подушках…
Он улыбнулся, и брызнула кровь из разбитой губы. Пришлось ему опять снег жевать.
— Я и не думал, что прием получится, — признался он, когда унялась кровь. — С Маматюком… Ему небось больно было?
— Ты смог, — сказал я, опуская глаза. — Это я тогда…
— Что? — не понял Хазов.
— За правду, — объяснил я. — За медаль.
Во дворе возле своего ящика нас дожидался дворник дядя Петя. Он уже держал за шкирку Гильдю и Маматюку крутил ухо. Нас ему и не хватало! Дядя Петя улыбнулся нам как родным и спросил:
— Вас пригласить или сами дорогу найдете? Вещички ваши уже в кабинет снес.
И мы следом за всеми пошли с Хазовым к завучу — разбираться.