– Мы держим слово, – сказал он. – Тех из ваших людей, кто попал к нам в плен на севере с оружием в руках, ждут принудительные работы. На ограниченный срок. Вас, «элиту» этого замечательного города – тоже. Почувствуйте на себе жизнь ваших холопов. Но вы будете жить у себя в домах. Разве что придется потесниться. Квадратные метры будут поделены по душам, а продукты – по едокам. И никаких холопов больше не будет. Все равны.
– А женщины? – это подала голос вдова Мазаева, отчаяние, видимо, придало ей смелости. – Тоже за плуг?
У нее был красивый голос оперной певицы.
– В том, что касается виновных – никаких исключений. Просто более щадящий режим, особенно для вас.
Похоже, она носила ребенка, но Демьянов был далек от традиций кровной мести. Пора уже заканчивать эту «войну алой и белой розы» и приступать к нормальной жизни.
Внезапно он повернулся к Колесникову.
Рассказывая об этом дне много лет спустя, командир вооруженных сил Подгорного всегда будет говорить, что на лице Сергея Борисовича в этот момент ничего не отражалось. Только смертельная усталость.
– Олег, – голос его был тихим, будто он не хотел, чтобы другие его слышали. – Мне надо передохнуть. Ты помнишь, что я говорил. Позаботьтесь, чтоб все прошло гладко. Мне надо посидеть пару минут.
– В домике для гостей есть все условия, – угодливо предложил Васильев. Он стоял рядом, и, похоже, у него были очень длинные уши. – Можете даже в бане попариться.
– Дайте только поспать, – отмахнулся майор. – К утру я буду…
Он не договорил, лицо его исказилось, словно он съел что-то очень кислое.
Он не делал никаких картинных движений, не хватался за сердце, а просто присел на корточки. Лицо его, и до этого имевшее сероватый оттенок, быстро теряло остатки краски.
– Сергей Борисович, что с вами? – это был голос Колесникова.
– Я в порядке, – без выражения ответил Демьянов. Ему было неприятно, что все взгляды направлены на него. Он попытался даже изобразить бодрую усмешку: мол, пустяки, дело житейское. И очень удивился, что мир вдруг начал поворачиваться, будто он сидел в кабинке аттракциона.
Усилием воли ему удалось подняться на ноги, но пройти он сумел всего пять шагов.
«Как не вовремя, мать его…» – подумал майор, а его уже обступили.
– У меня есть нитроглицерин в кармане. Я сам сердечник, – это был взволнованный голос Бурлюка. – Да отпустите меня, бараны! Это не динамит, а таблетки. Врача ищите, вы что, не поняли?
– Я доктор, – из шеренги пленников сделал шаг вперед пожилой усатый мужчина в черном костюме. Это был личный врач Мазаева, из дверей особняка он вышел с чемоданчиком, который его заставили оставить у порога. – Можно подойти? Только пусть ваши орлы не стреляют.
Бурлюк наконец-то получил разрешение достать из кармана пузырек с лекарством. Хотя за «барана» кто-то двинул ему под ребра.
Но все это уже было где-то далеко и казалось миражом, затянувшимся сном, после которого все равно придется просыпаться.
Проваливаясь в темноту, Демьянов думал о ненавидящих друг друга людях в Подгорном и Заринске. О смертельных врагах, которым предстоит жить вместе на этой земле. О сделанном. О том, что несделанного осталось гораздо больше. О сборе урожая и подготовке к зиме…
Уже перестав получать сигналы от органов чувств, майор успел осознать, что происходит. Ему стало стыдно, что он совсем не вспоминает о Калининграде. Выходит, его семья была здесь. На середине этой мысли его сознание отключилось, и пришло полное забытье. Он умер и больше ничего не успел сказать. Биологическая смерть наступила через пять минут, вызванная кислородным голоданием, но это уже не имело значения: ни одной из обращенных к нему фраз он не услышал.
Вести пришли к ним ранним утром, когда Данилов, утомленный беготней и нервотрепкой, прилег отдохнуть на пару часов. Но сон как рукой сняло, когда Александр услышал эти короткие фразы.
«Мазаев сдох. Заринск сдался».
Их передавали из уст в уста. Говорили, что хозяина убили собственные охранники. Что тело его сожгли в котельной. Что даже своих подручных он достал своим маниакальным желанием воевать «до победного конца».
Данилов не мог в это поверить. Они-то морально готовили себя к долгому противостоянию.
А тут нате – все и кончилось. Может, именно из-за этой неожиданности он не смог почувствовать особой радости? А еще из-за того, что победа была всего лишь восстановлением статус-кво. И не было ни чуда, ни счастья.
Похоже, Мазаев как классический деспот настолько подмял все под себя, что другого центра принятия решений у южан не было, подумал Александр. А без такового вся его иерархическая система быстро перестроилась под новые задачи. Поголовно безоружный народ принял смену власти и курса спокойно. Быки из «Легиона» сдались без единого возражения.
Рассказывали, что даже те, кто потерял близких на севере, смирились. Плакали, бранились, но не бросались с ножами.
Данилов еще не переварил первую часть новостей, когда пришла вторая.
Демьянов тоже был мертв.
