Мимо ее лица прошелестело что-то, кружась. Бабочка? Порхая, она приземлилась слева от нее, шевеля усиками, и тут же попала под тяжелый сапог шагающего рядом землянина. Тиса посмотрела под ноги, и увидела десятки раздавленных бабочек. Раскинув надорванные крылья, вмятые в песок, с тусклыми бусинками глаз. Почему то они внушали Тисе страх. Ее провожатым они тоже не доставляли никакой радости, судя по тому, как они пытались на ходу втоптать их глубже в песок.
В переулке, мимо которого они проходили, стоял солдат, как и вдоль всей дороги. Из-за его расставленных ног на Тису смотрели два ярко-рубиновых глаза.
Солдат, отдав честь ее сопровождающим, неожиданно развернулся и оттолкнул ребенка рукой. Рубиновые глаза внезапно потухли и загорелись вновь, уже на уровне песка и двумя метрами дальше. В них читалась ненависть.
Она остановилась. Развернулась и приблизилась к солдату в проулке.
— Оставьте, посол, — раздался голос одного из сопровождающих, — тем более, что это выродок. Помесь.
Тиса не сочла нужным ответить, и подошла вплотную. Солдат, поигрывая оружием, нагло осматривал ее.
— Ну? — поинтересовался он.
Тиса сверилась со схемой званий Архипелага и обратилась к одному из провожатых.
— Пусть сообщит номер.
— Посол, в этом нет необходимости.
Тиса впилась глазами в говорившего, и тот от неожиданности вжал голову в плечи. В это время проградка выбросила руку вперед и, схватив за винтовку солдата, дернула на себя. Солдат, не удержав ни оружия, ни равновесия, свалился ей под ноги.
— Теперь идем, — скомандовала она и бросила взгляд на проулок. Фигурка с рубиновыми глазами исчезла. А под ногами что-то кряхтело, пытаясь подняться.
Перешагнув через него, Тиса направилась к башне совета. У нее было много вопросов.
— Тебе не бывает одиноко?
— Мне одиноко с тех самых пор, как я принял управление Золотым Городом. Я привык.
— А я — с тех пор, как покинул Проград. Но это совершенно другое чувство.
— За твоими плечами был город.
— За твоими тоже, — заметил Норт. Таян невесело усмехнулся и со вздохом произнес.
— Теперь со мной только солнце и проклятый лед. Ты не голоден? — Вдруг спросил он. Проградец покачал головой и ответил:
— Нет.
— Это хорошо. Я не думаю, что в моем корабле что-то сохранилось, — он помолчал немного, а потом вдруг остановился — проградец остановился следом — и спросил, пристально глядя в глаза:
— Не хочешь остаться? Может когда-нибудь, — Таян колебался, — мы смогли бы объединить людей вокруг себя, и…
— Нет, — Норт не улыбнулся, потому что не хотел обидеть неогеанца, — ты просишь меня не об этом.
Таян застыл на мгновение и оглянулся на котлован.
— Ты прав. Я опасаюсь лишиться рассудка.
— Ты не хочешь оставаться в одиночестве, — Норт произнес то, что Таян не решался, и тоже покосился на котлован, — наедине с безумием. Но я не смогу помочь тебе. Мне тридцать. А, значит, конец близок.
Таян промолчал, а потом сел, скрестив ноги, спиной к котловану, и обратился к проградцу, возвышавшемуся над ним.
— Вы знаете, когда умрете?
Норт едва заметно кивнул.
— Не знаем точный момент, но чувствуем, когда организм начинает тратить больше, чем производить. Сердце останавливается само.
— Мы могли бы предугадать час своей смерти, — ответил Таян, — но всегда считали это глупой затеей. Даже с нашими долгими жизнями, мы всегда осознавали, что должны успеть к сроку. Узнать. Понять. Научить. Мы не боялись смерти. Может потому, что не видели старости? — Таян поднял голову на проградца, — неогеанцы умирают, выглядя как взрослые мужчины и женщины, в расцвете сил. Проградцы умирают молодыми. Только у землян признаки приближающейся смерти отражаются на лице, коже, голосе, походке. В глазах. Чего они на самом деле боятся, принимая из рук Шеда сыворотку? Они же принимают ее?
— Все, кому он ее дает. А таких немало. Для налаживания производства ему пришлось начать работы по восстановлению Акведука.
— Они… Восстанавливают акведук? — Таян едва сдерживал негодование. Минутная слабость уступила место упрямому стальному стержню внутри.
Норт кивнул.
— Один из основных ингредиентов сыворотки — вода.
— Ясно.
Норт обошел его и сел рядом, спина к спине, свесив ноги в котлован.
— У тебя не было семьи? — Чувствуя, что Таян замешкался с ответом, Норт уточнил, — на Неогее.
— Нет, — судя по движению плеч, Таян покачал головой, — у нас нет такого понятия. Родители расстаются с детьми, когда тем исполняется шесть. Тогда другой неогеанец, из касты учителей, а иногда даже мастер, берет ребенка под свою опеку. Повзрослев, мы можем, повинуясь любви, или чувству долга, образовать союз с целью продолжения рода, — Таян печально улыбнулся, — я все время откладывал этот вопрос на потом. Да и мало ли без меня, кто способен зачать? Воспитать, научить — вот что сложнее всего и вот что всего превыше. У меня было трое учеников. Один остался на Неогее, а двое… погибли.
— А братья? — Спросил вдруг Норт, — были у тебя братья или сестры?
— Нет, — ответил Таян, — Не знаю, — торопливо добавил он, — Мы все — братья и сестры. Независимо от происхождения.
