Но теперь сюрпризов следовало ожидать с другой стороны: в то время вопрос влияния ветра на строительные сооружения был совершенно не разработан. Никитин отправился в поиски от очевидного тезиса: конструкция тогда устойчива и долговечна, когда она способна гармонировать с ветровыми потоками. Но ветроэлектростанция была на редкость неудобной постройкой: ведь ее задачей было не обтекать, а, наоборот, собирать ветер. Сорокаметровые лопасти двух ветроагрегатов составляли площадь, в период вращения противодействующую напору ветра более чем в 10 тысяч квадратных метров. Ни одна высотная конструкция в мире не могла выдержать такого напора, да никто и не осмеливался ставить подобных задач перед высотным сооружением. Чтобы снизить давление ветра и извлечь из него максимальную пользу, конструкторы решили отказаться от принятых для ветряков плоскостных лопастей и придать им профиль пропеллера, но тогда появилась другая задача: как удержать станцию на земле, как не дать ей взлететь? Это и был тот самый двухмоторный бетонный самолет, повернутый из горизонтали в вертикаль, назначение которого было не летать, а парить над Крымом и освещать его лазурный берег.
Богатство светлых мыслей, которые много лет спустя назовут идеями, родилось из этой безнадежной, как сначала думалось Никитину, затеи. В проекте впервые была сформулирована идея применения скользящей опалубки на строительстве высотного сооружения и дан первый выверенный расчет на пластичность армированных бетонных конструкций.
Кондратюк тем временем доводил свои электроагрегаты до мощности 5 тысяч киловатт каждый. В них все было поставлено с ног на голову, но изготовленные модели надежно работали. Юрий Васильевич Кондратюк строил свои двигатели на основе никитинского расчета гармонии ветровых нагрузок.
Когда Кондратюк представил на суд Николая Никитина готовую модель своего двигателя, тот долго крутил ее в руках и вдруг предложил заменить четыре лопасти одной с противовесом. Даже Кондратюк с его космической фантазией опешил: пропеллер с одной лопастью?! Они лихорадочно принялись за расчеты, и у обоих получилось, что при достаточно сильном напоре ветра крутящий момент не уменьшается, а быстро вырастает до критических для всей конструкции пределов… Но вскоре восторг сменился унынием: где взять сверхпрочный не устающий материал, как усилить прочность бетонного ствола башни? Ведь агрегаты, а за ними и вся станция могут пойти вразнос! «Нет! Эта идея слишком безумна!» — решил Кондратюк. Никитин не стал настаивать, срок сдачи проекта был уже недалек, и на коренную переделку всей работы просто не оставалось времени.
Между тем от служебных обязанностей их никто не освобождал. Днем Кондратюк проектировал элеваторы, Никитин конструировал бетонные балки, а по ночам в сизом тумане табачного дыма они вычерчивали узлы ветроэлектростанции, описывали принципы ее работы, составляли техническое задание для строителей, которым, может быть, придется строить их ветряк на Ай-Петри.
По условиям конкурса проект следовало отправить под девизом, и они выбрали себе одно имя на двоих — Икар. Ценная бандероль ушла в Москву. Никитин сразу забыл о ней, а Кондратюк уехал в срочную командировку. Не было напряженных ожиданий, не было и горячих надежд. Но осталось доброе чувство единения двух раскрепощенных, озаренных творчеством умов.
Каково же было их удивление, когда вместо ответа они получили срочный вызов в Москву. О том, что на конкурсе их проект получил первое место, в вызове упоминалось вскользь, как будто это разумелось само собой. Их вызывал к себе председатель экспертной комиссии ВСНХ академик Борис Григорьевич Галеркин.
Для Кондратюка вопроса, ехать или не ехать, просто не существовало, в то время как для Никитина, тесными узами связанного со своей семьей, сняться с насиженного места было делом нелегким. Семья его бедствовала многие годы и теперь с его помощью начала чуть-чуть выкарабкиваться из нужды. Никитины еще не успели привыкнуть к тому, что не надо разрываться между тем, чтобы сменить мешковатое, с отцовского плеча пальто, которое донашивал Николай Никитин, или закупить на зиму впрок дров и капусты.
Все решило материнское слово Ольги Николаевны. Несмотря на усиленные возражения отца, с которым она чаще всего торопилась соглашаться, мать на этот раз потребовала от Николая быть предельно честным перед самим собой, отбросить все суетное и мелкое, ответить самому себе: чувствуешь ли ты, что твоя судьба там? Есть ли надежда, что в Москве ты будешь счастлив?
Николай угрюмо молчал.
