– Здравствуй, Аннушка, а ты еще краше стала!
Мать соскользнула с седла, торопливо шагнула к приезжему, оступилась, чуть не упала, но мужчина подхватил ее сильными, даже с виду, руками.
– Вот и свиделись, Аннушка, я и не думал…
– Леха! – к деду вернулся дар речи. – Леха, едрена-матрена, а говорили: ты убитый! – дед обнял Алексея. – Я же по тебе заупокойную службу в Турове справил, – голос у деда дрогнул. – Наврали, значит…
– Если и наврали, то не сильно, дядя Корней. Но заживо отпетые, говорят, сто лет живут.
– Ну и ладно… Кхе… Ну и слава богу. Как Любаша, как детишки?
Алексей дернулся, как от удара, сильнее прижал к себе мальчишку и сдавленным голосом буквально вытолкал из себя в несколько приемов фразу:
– Нету никого, дядя Корней… Ни Любаши… ни… Вот, вдвоем мы с Саввушкой остались.
Мать снова ахнула, а дед, растерянно потоптавшись и, видимо не найдясь, что сказать, обернулся к внукам:
– Михайла! Анна, Мария! Подите сюда! Это Алексей… – отчества дед вспомнить не смог, а может быть, и не знал. – Лучший друг отца вашего… Мать вашу ему сосватал… Как же так? Любава, дети… А Фролушка мой тоже…
– Знаю, дядя Корней, Никифор мне рассказал, – Алексей уже справился с собой и говорил нормальным голосом.
– Кхе… Да… Сколько ж мы с тобой не виделись? Лет десять?
– Больше, дядя Корней. Ты тогда рассказывал, что внук у тебя родился.
– Да, помню. А ему уже четырнадцать скоро. Господи боже мой, все же тогда еще живы были. И Фролушка, и Аграфена Ярославна моя. И ты тогда рассказывал, что женился… – дед горестно вздохнул, помолчал, потом спохватился: – Леха, так вот же он, внук-то! Видал, каким стал?
Мишка шагнул к приезжему, вежливо поклонился:
– Здрав будь, Алексей… – Мишка вопросительно посмотрел на мужчину.
– Дмитриевич, – подсказал тот. – Но зови дядей Алексеем, мы с твоим отцом побратимами были.
Алексей, как взрослому, протянул Мишке руку для рукопожатия.
– Здрав будь и ты, Савва, – Мишка потянулся было поздороваться с мальчишкой, но тот испуганно отпрянул и прижался к отцу. Алексей положил ему руку на голову и, чувствовалось, что привычным, успокаивающим голосом сказал:
– Не бойся, Саввушка, тут все друзья, никто тебя не обидит, – потом поднял взгляд на семейство Лисовинов и пояснил: – не разговаривает он, напугали сильно…
– Господи! – со слезой в голосе вырвалось у матери. – Да чего ж вы натерпелись-то? Ты – весь седой, Саввушка… – голос у матери пресекся, вновь повисло неловкое молчание.
– Кхе! Да чего ж мы тут стоим-то? Давайте-ка в дом! Леха, ты с Лавром же знаком? На свадьбе вместе гуляли.
– Знаком, дядя Корней, здравствуй, Лавр!
– Здравствуй, – в отличие от остальных, Лавр так и не спешился, а тон его никак не соответствовал приветствию. Он как-то мрачно окинул взглядом Алексея и присевшую на корточки возле Саввы мать, что-то ласково говорившую мальчонке.
Мишка вскочил в седло, жеребец было снова надумал показать норов, но, осаженный с максимальной жесткостью, сразу же угомонился.
– Десятник Петр! Десятник Василий! За мной!
– Слушаюсь, господин старшина! – в два голоса отозвались пацаны и лихо взлетели в седла. Ходок, не знавший о крещении своего бывшего юнги, изумленно уставился на Роську, а Никифор совершенно по-бабьи воскликнул:
– Петя, ты куда?
– Прости, батюшка, служба!
Ребята дали коням шенкеля и рысью поскакали вдоль тына, оставляя за спиной довольный голос деда:
– Кхе! А ты как думал, Никеша? А нас все серьезно!
