Кухня приехала только спустя час. А после обеда, ближе к закату, уже улегся ветер, и бойцы развели во дворе костер. Стали греться, снимать рукавицы, держать ладони у огня, почти не чувствуя раскаленного пламени. Позвали к костру ребят из второго отделения — у тех отсырели дрова.
Воздух становился густым и темным, еловый лес на окраине скрылся в сумерках, и голубоватый непритоптанный снег скрипел под солдатскими валенками.
С ними у костра сидел и пес — поближе к огню, сытый, довольный.
На костер пришел и комвзвода лейтенант Старцев, высокий, смуглый, в плотном белом полушубке. Подошел к остальным, присел на корточки, протянул руки к языкам пламени.
— А третье отделение где? — спросил он у Громова.
— А вон, — тот показал пальцем в сторону крайней хаты. — Дровишек натащили, сейчас тоже обогреются.
— Хорошо… — сказал Старцев. — Ночь, бойцы, может оказаться тяжелой. Тут теперь командный пункт дивизии. Вон там, самая большая изба, видите? Там сейчас полковник Коротков и комиссар дивизии Груданов. Всем командирам и политработникам приказано явиться вечером. Может, уже сразу ночью на Недельное пойдем.
— Прямо ночью? — спросил Пантелеев, растирая снегом обожженные костром руки.
— Полковник хочет внезапности. Там же фрицы еще ни в чем не разобрались, технику отводят на Калугу, хороший шанс, говорят. Я еще толком не знаю ничего. У Короткова поймем. Но вы на всякий случай отдыхайте, набирайтесь сил.
— Так точно, товарищ лейтенант, — сказал Громов.
Сумерки легли на деревню, искры от костра уходили в беззвездное черное небо, и Селиванов, грея руки у костра, думал — может, эти искры и станут звездами, ведь не может же быть такого, чтобы в небе совсем не было звезд. Он больше не хотел ни о чем думать. Ни о том, что его, красноармейца Василия Селиванова 1921 года рождения, может быть, этой ночью убьют, ведь если думать об этом каждый раз перед боем, можно рехнуться. Ни о том, что далеко-далеко, в Ленинграде, сейчас злая, голодная зима, и как там его мама с папой, и как там его Альберт.
Подумав о Ленинграде, Селиванов крепко сжал зубы и нахмурился.
— Такая наша работа… — вздохнул сидящий рядом Пантелеев, точно услышав его мысли, и в этот раз он решил обойтись без шуток. — Что приуныл, Вась?
— Да мои в Ленинграде, — сказал Селиванов.
Пантелеев похлопал его по плечу.
— Не ссы, братух. Хорошо все будет. Привезем еще в Ленинград Гитлера в клетке, а за ним поливальные машины пустим, чтобы улицу отмывать.
Селиванов улыбнулся.
— Так и сделаем, — сказал он.
Пантелеев подмигнул, поправил на голове ушанку и протянул руки к костру.
По всей деревне горели маленькие костры, у которых сгрудились бойцы, и был вечер, и было темно и морозно, а возле самой большой избы, где окна завесили плащ-палатками, стояла штабная «эмка», на которой прибыл полковник Коротков.
В штабе дивизии обсуждали дальнейшее наступление на Недельное. Это село в пяти километрах от Пожарок нужно было взять обязательно — немцы превратили его в крупную базу снабжения, и здесь же работали службы тыла 13-го армейского корпуса. Овладев Недельным, дивизия сможет перехватить дорогу на Калугу.
Селиванов думал об этом и о том, что говорил лейтенант, и ему было совсем не страшно.
Отец, прошедший империалистическую войну, рассказывал, что у каждого человека на фронте однажды наступает момент истины, после которого не страшна смерть. Это момент, когда солдат вступает в прямую схватку со смертью и видит ее лицо. Но он не рассказал, когда именно это происходит. Может быть, в первом бою, когда над тобой впервые в жизни свистят пули? Селиванов не успел об этом спросить.
В черное и беззвездное небо уходили бесследно искры от солдатских костров.
Местных в селе не было.
Не было ничего. Абсолютная темнота. Даже нет, не так — это не просто отсутствие света, это полное отсутствие
Сколько это продолжалось? Пять минут? Десять? Пятнадцать?
Мысли в голове тянулись как резина, казалось, будто я даже не чувствую собственного сознания, будто не чувствую себя самого.
Но в темной пелене вновь появились мои пальцы, кисти рук, вокруг смутными кляксами стали проступать серые проблески неба, и вот появилось лицо Капитана, широко раскрывшего глаза и тоже глядящего по сторонам.
Вокруг возвращались звуки — гул мотора, тиканье часов, скрипящие радиопомехи в динамике.
Посветлело небо.
Капитан облегченно выдохнул и посмотрел на часы.
— Прошло пятнадцать минут. Казалось, что меньше, да? Вот и Черный Покров. Как вам?
У меня тряслись пальцы.
Капитан выглядел серьезнее, чем пятнадцать минут назад, он перестал хитро щуриться и улыбаться уголками губ. Теперь он нервно барабанил пальцами по рулю и беспокойно посматривал по сторонам.
Потом он надавил на педаль газа, вырулил с обочины.
Мы медленно поехали по дороге. Я молчал. Капитан тоже.
Я вспомнил слова Старика по радио: «в самом прямом смысле во тьме». Так вот о чем он…
