Горький ком подкатил к горлу. Я зажал рукой рот и выбежал на крыльцо. Меня стошнило.
Когда я вернулся в зал, утирая мокрые губы, полковник все так же стоял на пороге, а Харон Семенович виновато улыбался.
— Уж извините, — сказал он мне. — Какой есть. Попейте водички, в прихожей ведро с ковшиком. Не бойтесь, вода из колодца.
Я обернулся, увидел ведро с торчащим из него пластмассовым ковшиком, зачерпнул и стал жадно глотать воду.
— Мда, — сказал Каменев. — Мы ожидали увидеть немного другое.
— Ну а я что поделаю? — Харон Семенович снова развел руками. — Что я поделаю-то? Рассудок сохранил, и на том спасибо.
— И как вам удалось сохранить рассудок? — спросил я, не отрывая губ от ковша.
— Честно? — он задумался. — А хрен его знает. Как-то так вышло. А вы, я погляжу, сами не очень здоровы?
Мы с полковником хмуро кивнули.
— Беда-а-а, — протянул Харон Семенович.
Он засеменил паучьими ножками по направлению к кухне, протиснулся толстым брюшком в дверной проем и скрылся. Мы услышали, как на кухне гремит чайник.
— Сейчас я чаю всем поставлю, сюда народ с деревни придет телевизор смотреть, — крикнул он из кухни. — А пока они смотрят, все вам расскажу.
Мы с полковником переглянулись. Его лицо выглядело абсолютно потерянным.
— И что теперь? — прошептал я.
— Послушаем, что скажет.
Поставив чайник, Харон Семенович снова протиснулся в зал, неуклюже сложив лапы перед собой — так они выглядели еще отвратительнее — и взглянул в окно.
— О! — сказал он. — А вот и соседи подходят.
Он подошел к распахнутому окну и крикнул:
— Вечер добрый, Тихон Геннадьич! Калитка открыта, как всегда, чай поставил… Проходите!
Тихон Геннадьевич оказался сухим, высоким стариком в потасканной шинели без погон. В руках он нес бумажный сверток, перевязанный бечевкой. Зайдя в прихожую и увидев нас, он с недоверием покосился в нашу сторону, но Харон Семенович успокоил его:
— Это свои, свои. Они не помешают. Присаживайтесь!
Тихон Геннадьевич прошел в зал, коротким кивком поздоровался с нами, вручил Харону Семеновичу сверток.
— Вот, — сказал он — Это моя бабка печенья вам напекла.
— О-о-о-й, — Харон Семенович расплылся в умильной улыбке. — Ну что-о-о вы… Спасибо!
Они обнялись. Тихон Геннадьевич уселся на табурет перед телевизором.
— А сама Алевтина Петровна почему не пришла? — спросил Харон Семенович.
— Приболела. Давление…
— Понимаю. У всех нас… — он снова взглянул в окно. — О, еще Степановна идет!
Степановна принесла банку соленых огурцов.
Через десять минут в зале почти не оставалось свободного места, и нам по-прежнему пришлось тесниться в прихожей. Пришло восемь человек. Старики в ватниках и спортивных куртках, в потертых тренировочных штанах, старухи в платках и с несколькими слоями тряпья на теле, а еще худой сорокалетний мужик в желтой строительной каске и с совершенно невменяемым выражением лица. Он вручил Харону Семеновичу здоровенную вяленую рыбину и сказал, что это к чаю.
— Тихо, тихо! Началось! — зашептались бабки.
На черном экране появилась белая полоска, по ней заскакал маленький шарик, подпрыгнул и провалился в пропасть — а потом под звук мрачных, неестественных фанфар из темноты выросла бледная голова с наростом на макушке.
— Телекомпания «ВИД» представляет, — сказал голос за кадром.
— На Ельцина похож! — сказал один из стариков.
— Т-ш-ш-ш, — пристыдила его сидящая рядом бабка.
На экране появился Влад Листьев в стильных очках и с модными черными усами.
— Извините, я ненадолго… — заговорил вдруг Харон Семенович. — Мне надо немного поговорить с милицией.
Ему оказалось трудно пробраться в прихожую из зала, потому что люди расселись вокруг телевизора, и Харон Семенович со своим толстым паучьим брюшком и шестью лапами оказался зажат возле окна.
Руками он подобрал пузо, чтобы не задеть людей, и начал, осторожно переставляя лапы, пробираться к нам.
— Сейчас-сейчас… — говорил он. — Извините…
Люди понимающе кивали.
Он пробрался в прихожую и указал нам на дверь.
— Туда, туда… — пропыхтел он.
Это перемещение давалось ему с трудом.
— Там во дворе сарай… Там поговорим.
Он выполз во двор и с трудом спустился по крыльцу. Мы последовали за ним.
У двери сарая он задержался, с трудом пытаясь вставить ключ в проржавевший амбарный замок.
— Сейчас, сейчас… — он спешил и оглядывался, будто боялся, что его увидит кто-то еще.
Открыв дверь сарая, он дернул за веревочку, чтобы включить свет, и протиснулся в проход, осторожно подбирая паучьи лапки.
Я ожидал увидеть типичный деревенский сарай с кучей древних шмоток, разобранным велосипедом, досками, штабелями брезента и черт знает чем еще, но все оказалось совсем иначе.
На стенах висели картины.
Строгие черные силуэты с красными нимбами на белом фоне. Написанные блестящим маслом на плотных холстах, заштрихованные углем на бумаге, с резкими очертаниями и стремительными авангардистскими фигурами.
Они стояли строем с винтовками за плечами, протягивали руки к небу, склонялись головами друг к другу, показывали пальцем в пустоту, шли колонной к огромному белому солнцу.
Посреди сарая стоял мольберт, и на нем — незаконченные очертания двух теней, стоящих спиной друг к другу.
